Мне уже не больно (СИ)

До урока остается еще минут десять, когда в класс заходит Дубль, лениво шаркает к своему месту и вдруг в ступоре замирает. Хмурится, пристально смотрит на пустую парту, даже наклоняется, чтобы заглянуть под нее. Потом рассеянно оборачивается, оглядывает класс и останавливает взгляд на Громове. Дубль направляется в его сторону, так угрожающе сверкая глазами из-под челки, что не по себе становится даже мне.
— Не понял! — он ударяет кулаком по парте Громова, заставляя того вздрогнуть и поднять испуганный взгляд. — Ты оборзел?
Я вижу, как Дубль хватает с парты Димы айфон. Судя по чехлу с картинкой из «Эдвенчер тайм» — свой айфон.
— Совсем страх потерял? — гремит Дубль на весь класс. Каринка аж дергается за первой партой и вся сжимается, становясь при своей миниатюрной комплекции совсем крошечной. — Какого хрена ты мой телефон взял?
Громов трясет головой, вытаращив глаза на кулак Дубля, который оказывается у него перед носом.
— Это не я… — бормочет Дима. — Честно! Вообще не понимаю, как он здесь оказался, я все время сидел здесь и никуда не вставал… Карин, ну скажи ты!
Карина вдруг расправляет плечи и вздергивает подбородок, отвечая с холодным достоинством:
— А я не следила, что ты там делаешь.
Удивительно.
Сам только что видел телефон Дубля у него на парте. Он потому и оставляет айфон так спокойно, что никто в своем уме не решится его тронуть.
Разве что в качестве изящной подставы.
Я смотрю на Антона — единственного из нас, кто вставал из-за парты в то время, когда Дубль потерялся в просторах школьного коридора. Васильев не поднимает взгляда, продолжая вчитываться в документ, но я замечаю проблеск лисьей бесноватой ухмылки на его губах. Незаметно подкинуть телефон Диме на парту для такого виртуоза как Антон — пара пустяков.
Между тем Дубль заводится не на шутку.
— Я тебе что, мешаю своими играми? — орет он на обмершего побледневшего Диму, наклонившись к нему всем корпусом через парту. — Жизни меня решил учить?
— Да отъебись ты, — выплевывает Громов неприязненно. — Делать мне больше нечего.
Дубль сжимает ладонь в кулак и резко заезжает им Диме по носу. Тот издает гортанный полный боли стон, закрывая ладонями лицо. Готов поклясться, что слышал смачный хруст.
Каринка тонко вскрикивает и с ужасом таращится на то, как Громов, поднявшись из-за парты и капая кровью из носа, грубо отталкивает Дубля и стремительно несется прочь из кабинета.
Как ни странно, произошедшее ничуть не будоражит класс.
Спустя пару секунд все отворачиваются, будто ничего и не было, продолжают заниматься своими делами. Дубль вытирает экран айфона о рукав пиджака и возвращается за парту, тут же утыкаясь в новый уровень игры. Только Каринка проницательно оборачивается в сторону Алика, но разве можно что-то предъявить человеку, который с безмерно усталым видом читает документ, выделяя строки текста желтым маркером?
— Что это только что было? — бормочет Виктор удивленно. Я в ответ только пожимаю плечами, хотя прекрасно знаю, чьих рук это дело. Словно подтверждая мои мысли, телефон вибрирует.
Открываю вкладку диалога с Антоном, где уже висит свежее сообщение от него:
«Понравилось шоу?».
Осторожно кошусь в сторону Антона так, чтобы этого не заметил Вик. И натыкаюсь на пристальный взгляд зеленых глаз. Антон мне подмигивает.
Строчу ожесточенное: «Я сам могу за себя постоять!»
Тут же приходит ответ: «Так это не для тебя. Это для того, чтобы Алик успокоился и не наделал глупостей».
— Кто это тебе пишет? — зевает Вик, без особого интереса листая каталог ауди в поисках подходящей обивки для салона.
— Да так…
Злюсь, хотя очень хотел бы испытывать лишь равнодушие.
Все в этой жизни, кажется, вертится вокруг Алика.
Когда заходит учитель, телефон снова вибрирует:
«После этого урока в курилке. Он хочет с тобой поговорить».
Набираю «да пошел он к черту», но так и не решаюсь отправить. Как бы там ни было, это первый перерыв в молчании за последние недели, и мне любопытно, что Алик собирается сказать.
 
  *
Холодно.
За ночь крышу припорошило снегом, поэтому глаза слепит от обилия белого. На этом фоне я сразу замечаю Алика, стоящего у перил. Напряженные плечи, встрепанная светлая шевелюра. Когда оборачивается на меня — еще и пристальный нечитаемый взгляд и сигарета, дрогнувшая в слабом захвате губ при легком смешке.
Он ведь очень красив.
Но тот факт, что я думаю о его красоте именно сейчас, порядком меня злит.
Алик подходит, садится передо мной на корточки и рассматривает мое лицо. Потом поднимает руку и осторожно очерчивает пальцами царапину на скуле. Я дергаюсь, пытаясь отстраниться, но это сложно сделать, когда уже упираешься лопатками в матерчатую спинку коляски. Его прикосновения способны заставить забыть обо всем, даже о предательстве. Хрипло говорю:
— Руки убрал.
Алик грустно усмехается, но слушается. Делает последнюю затяжку и выпускает дым в морозный воздух, не спеша подниматься на ноги. Мы смотрим друг на друга на одном уровне достаточно долго, пока он не произносит:
— Ты же догадался? Почему все это происходит.
Я опускаю взгляд. Конечно, вчерашняя статья многое прояснила. И лучший способ защитить человека в таком случае — сделать вид, будто его не существует.
Алик вглядывается в мое угрюмое лицо, ясно читая на нем ответ. С облегчением улыбается и очень тихо выдыхает:
— Догадался. Умница.
Снова поднимаю на него взгляд, вкладывая в него всю боль и обиду, все то, что разрывало меня на куски, что возвращало меня в состояние ненавистной апатии в последние дни. И говорю холодно:
— Это тебя не оправдывает.
— Я знаю…
Алик подается вперед, несмотря на мою попытку оттолкнуть его за плечи, касается моих губ своими. Жадно, почти грубо. Вплетает пальцы в волосы на моем затылке, не давая отстраниться, проталкивает язык между моих упрямо сжатых губ, заставляя сдаться. Со всхлипом расслабиться, позволяя вести в поцелуе, позволяя самому себе нечаянную слабость.
Алик отстраняется, тяжело дыша, порывисто целует меня в подбородок, в нос, в зажмуренные глаза. Срывающимся голосом шепчет:
— Я очень соскучился.
И это приводит к новому поцелую, инициатором которого становлюсь уже я сам. Потому что тоже, несмотря ни на что, соскучился. По его ласковой улыбке, по его мягким губам и ладоням, стремящимся коснуться, провести, погладить. Я понимаю, что одного поцелуя недостаточно, чтобы его простить. Но сейчас не в состоянии об этом думать.
— Никит… — Алик отстраняется и на этот раз поднимается на ноги. В его потемневших глазах я вижу нежелание останавливаться, но он заставляет себя говорить, хоть и смотрит только на мои зацелованные губы: — Я все исправлю, обещаю. Только подожди немного. И запомни: если будут спрашивать про меня, говори, что я для тебя никто.
Не удерживаюсь от колкости:
— А это не так?
Он странно усмехается и наклоняется, чтобы замереть в паре сантиметров от моего лица. Дыхание перехватывает. Я вижу сонм золотистых прожилок в его светло-серых глазах.
— Это ты мне скажи, — тихо произносит Алик, я вижу, как его ладонь ложится на мое колено. — По глазам вижу, что иногда, особенно по ночам, ты отнюдь не считаешь меня никем.
Мгновенно вспоминаю, как сжимал в кулаке болезненно чувствительный член, представляя Алика, и чувствую, как щеки вспыхивают предательским румянцем. Он ведь не мог знать наверняка. Или мог? В любом случае, сейчас моя однозначная реакция все сказала за меня.
— Ты ублюдок, Милославский…
— Это я тоже знаю.
Горько усмехаюсь.
Стряхиваю его руку со своего колена. Резко кручу колеса, отъезжая, разворачиваюсь и направляюсь в сторону лифта. Затылком чувствую пристальный полный отчаяния взгляд Алика. Но он ничего не говорит, потому не говорю и я.
Разговор этот прояснил только одно.
Идея забыть Алика была изначально обречена на провал.