Мне уже не больно (СИ)

========== 1. Никита ==========
часть первая
Так пусть идет дождь,
Пусть горит снег.
Пускай поет смерть
Над густой травой.
Я хочу знать,
Просто хочу знать,
Будем ли мы
Тем, что мы есть,
Когда пройдет боль.
(Аквариум «Когда пройдет боль»)
- Проснись и пой, - голос Лешки выбивает меня из марева сна, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Его лицо низко склоняется надо мной, я вижу лучистые морщинки в уголках его глаз, падающие на лоб выгоревшие пряди и пухлые улыбчивые губы. В который раз с невольным сожалением думаю о том, что мы с братом чертовски разнимся внешне. Сейчас особенно, ведь Лешка в командировке в Индии покрылся бронзовым загаром, а я так и остался невыразительной белесой поганкой, разве что еще больше не посинел в окружении четырех стен.
Он улыбается, я молча и злобно гляжу в ответ. Пусть не думает, что уже прощен.
Занавески на окнах Лешка одернул, и я со своего места вижу краешек пасмурного монохромного неба с черными прожилками обглоданных ветвей.
Сентябрь.
Дождь накрапывает по стеклу с тихим дробным звуком, смутно напоминающим кипение чайника.
- Чего молчим? Опять утроил бойкот? - интересуется Леша, деловито принимаясь копаться в ящике с моим бельем. Я приподнимаюсь на локтях, вяло сбрасывая жаркое взбитое одеяло в ноги, и отчаянно зеваю, наблюдая за тем, как на мою кровать летят трусы, носки, а потом аккуратно ложатся отутюженные брюки, чистая белая рубашка и галстук с эмблемой ненавистного лицея.
Еще одно напоминание о том, что вместо ставшего привычным за эти два года домашнего обучения я отправлюсь в ад частной школы. В здании, напоминающем офисный бизнес-центр, с бестолковым разделением на богатенькую элиту и менее обеспеченных лузеров, и, что самое кошмарное, с обязательной формой.
- Это поможет, - Лешка достает из заднего кармана джинсов пачку красных мальборо и зажигалку, показывает мне, и кладет в изножье кровати с остальными вещами. Хотя бы с курением не борется, и на том спасибо.
Но сейчас дело не в подкупающих широких жестах.
- Последний год, - предпринимаю очередную попытку, больше похожую на вопль утопающего. За последний месяц я просил Лешку столько раз, что сломался бы любой. - Неужели обязательно проводить его в чужом новом месте?
Лешкина спина напрягается, я вижу, как его рука замирает над моей школьной сумкой, до отказа забитой новыми учебниками. И кто только придумал второго сентября начинать настоящую учебу? Я имею в виду, первая неделя должна быть вообще ни о чем.
- Ты же знаешь, - он поворачивается ко мне с таким грустным выражением лица, что у меня невольно екает сердце. До навязчивого зуда в грудной клетке ненавижу расстраивать брата. - Прекрасно знаешь, что я много работал, чтобы внести залог за обучение. Ты достоин лучшего образования, чем то, которое дают тебе учителя общеобразовалки, приходящие пару раз в неделю.
У меня кровь вскипает в венах от раздражения. Я сжимаю до побелевших костяшек попавшийся под руку галстук и цежу, едва превозмогая спазм в горле:
- Ничего я не достоин, - мой голос срывается на хрип, а Лешка дергается, как будто я ему отвесил пощечину. - Если ты думаешь, что мое увечье делает меня достойным, то ничем не отличаешься от идиотов, которым хватает наглости меня жалеть.
Приподнимаясь на ладонях, я сползаю в изголовье кровати и тянусь к ручке коляски, стоящей у двери. Корпус у нее холодный, остывший за ночь. Все еще непривычный и чужой, даже спустя два года.
Лешка делает неясный рывок навстречу, пытаясь помочь, но я выплевываю:
- Отстань, - и подтаскиваю коляску ближе, чтобы на нее можно было перебраться, только опираясь на руки. - Я сам оденусь. И можешь за дверью подождать, - поймав его настороженный взгляд, устало вздыхаю и уже беззлобно добавляю: - Да не парься, я же при всем желании не смогу самоубиться, сбросившись из окна первого этажа.
***
К тому времени, как Лешка подвозит меня к зданию лицея, мне становится до невозможного стыдно за свои слова. За то, что так жестоко выразил неблагодарность, а ведь брат действительно работал в два раза больше, чтобы оплачивать мои лекарства, учебу и манатки. Но большей оплошностью было то, что я напомнил ему о неудачной попытке суицида, от которой у меня остались только белые почти зажившие рубцы на запястьях, а у него - размашистый шрам прямо на сердце.
 
В тот вечер, вытащив меня из ванны ледяной воды, когда уже приехала скорая и подоспел мой вызванный прямиком из отпуска психолог, Лешка впервые на моей памяти плакал. Тихо, на кухне, роняя соленые слезы в бокал с дешевым отвратительно пахнущим хвоей джином.
Я дал себе слово, что он никогда больше не заплачет из-за меня. И, Господи, если для этого надо ходить в пресловутый лицей, то я буду.
- Леш, - зову тихо, глядя на жирную дождевую каплю, проложившую влажную дорожку по той стороне автомобильного окна. Он молча поворачивает джип на подъездную дорожку, и гравий шуршит под колесами, заставляя задуматься о том, где еще в городе найдешь школу с ансамблем помпезных мраморных статуй на территории, фонтанами, арками и гравиевыми дорожками. - Леш, не сердись на меня, ладно?
Когда джип оказывается в тени щедро увитой диким виноградом арки, я замечаю в отражении окна, что забыл причесаться - буйство темных волос иначе, как гнездом, не назовешь. Пару секунд гляжу в собственные невыразительно серые глаза, пытаясь найти в них хоть каплю воодушевления. Ничего.
Пустота.
- Да не вопрос, - говорит Лешка, как мне кажется, миролюбивым тоном. Он оборачивается, ободряюще улыбается, и у меня пропадают последние сомнения - я прощен только потому, что брат не хочет меня кидать здесь, не задав нужного настроения. - Потерпи. Год быстро пролетит, вот увидишь.
Я изо всех сил давлю в себе желание ляпнуть что-нибудь сардоническое и вымученно улыбаюсь в ответ. Даже если я не заслуживаю ничего, Лешка заслуживает хотя бы это.
***
Мой новый лицей - нечто вроде обители для обездоленных под боком у особ королевских кровей.
Об этом заведении ходят самые разные слухи, но бесспорным остается лишь то, что сюда чертовски сложно попасть. Учиться бок о бок с детишками чиновников, депутатов, топовых бизнесменов и всевозможных инспекторов не только дорогое удовольствие, но еще и почти недостижимая для простых смертных мечта. Места по блату здесь составляют девяносто пять процентов от общего количества, а все остальное с ощутимой скидкой достается - внимание - льготникам по инвалидности, в число которых я с некоторых пор вхожу.
Раз в год среди подавших заявку проводится лотерея, и счастливчики получают возможность сдать вступительные экзамены. Платим мы, разумеется, меньше, но цена все равно остается баснословной. И как только чиновников жаба не душит оплачивать полный взнос?
А вот с успеваемостью у меня неплохо. Настолько неплохо, что я при всем желании не смог бы сыграть перед братом в неожиданный спад умственных показателей и завалить тесты. Именно поэтому волей неведомого случая я оказался в стенах самого дорогого заведения города.
Здание из бетона и стекла представляет собой типичный офисный блок на двенадцать этажей - такой уместен был бы в деловом центре города, а в качестве школы смотрится слишком вычурно. Здесь широкие коридоры, удобные для колясок, пандусы и лифты. Множество стен, составленных целиком из панорамных окон. На обычных же стенах помимо стендов с информацией о бесчисленных факультативах и фотографий учеников месяца ничего нет, свет диодных ламп отдает непривычной белизной, и вообще чувствую я себя, когда попадаю в главный холл, как будто оказался в заграничной частной клинике.
Здесь даже пахнет сладковатым дурманом лекарств. Никого нет, только двое штатных охранников в строгих черных костюмах встречают меня сухим кивком. Похоже, урок уже идет.
- Привет, - эхом разносится по пустому холлу.
Я лишь спустя мгновение понимаю, что обращаются ко мне, а не к обернувшемуся на зов охраннику, и рукой поворачиваю коляску вправо. Парень, который в несколько широких шагов оказывается передо мной, высокий настолько, что рыжей шевелюрой закрывает от моего обзора лампу - его волосы сверкают на свету медным ореолом вокруг узкого веснушчатого лица.