Трудовые будни барышни-попаданки 5
* * *История со Степой, молочным братом, была, пожалуй, второй печалью дочери после судьбы несчастных греков. Но как помочь грекам, ребенок представлял: снарядить корабль и приплыть. Со Степой все вышло сложнее. Кажется, на этом примере дочка, да и я тоже осознали недоброе значение слов «судьба», «рок», «фатум». Не то чтобы совсем недоброе. Именно тот случай, когда хочется, чтобы у хороших людей было хорошо. Да не судьба. И похоже, вышло плохо.
От меня крепостные уходили редко. Луша, кормилица Лизоньки и мать Степы, стала одним из исключений. Познакомилась с красавцем-канцеляристом на Масляном лугу, впрочем уже тогда официально именуемом Марсовым полем. Кроме парадов, поле было известно горками и каруселями, особо популярными на Масленицу.
Тут роман и завязался, причем бурно и крепко. Митенька был усаст, плечист, речист, да еще умелец послушать. Начал вещать девице, как в ополчении воевал с Наполеоном, каких страстей и чудес навидался. Луша ему рассказала про дивную барыню, у которой игрушки паровые, лампы невиданные, а главное чудо – барыня служанок не просто не обижает, а даже уважает. Самой Лушке не жаловаться: была старшей горничной, не столько сама работай, сколько за другими приглядывай. Луша молодилась, одевалась модно, так что за крепостную и не принять.
Сам канцелярист Митенька был сиротой из Воспитательного дома, с прекрасным почерком и множеством прочих безупречных служебных достоинств. С одним исключением, как оказалось позже. От простого писца дослужился до губернского секретаря. Побывал у меня в гостях, каюсь, особо к нему не пригляделась, передоверив Павловне. Та угостила влюбленную парочку, понаблюдала и вечером сообщила, то ли с похвалой, то ли со вздохом:
– Два угодья в нем, Эмма Марковна.
Оба угодья я узрела лишь на свадьбе, где была неофициальной посаженной матерью. Митенька пил не по-жениховски, но не икал, не ругался, не повышал голоса, не забывал имен новых знакомых. Я решила: случайность, первый раз в жизни дорвался до хороших вин. Правда, настойчивым шепотом убедила Лушку в эту ночь уложить его баиньки, а консумировать брак следующей ночью, на трезвое тело.
Заранее приняла меры, чтобы в этой истории не было очевидного мезальянса. Митенька взял в жены мещанку Лукерью Ивановну. Вольную Луша получила еще до обручения, записали ее в сословие, название которого позже станет обидным, а сейчас – обычное дело. У Митеньки-сироты не было родни ни чтобы отговорить от неравного брака, ни чтобы восхититься щедрым приданым.
Пригласили на свадьбу и начальника Дмитрия. Тот подарил охотничье ружье, собачий свисток и собачий арапник. По поводу последнего предмета заметил:
– А это – чтобы в семье был мир да лад.
К такому «мирдаладу» я относилась с особым скепсисом и потребовала уточнений.
– Не так поняли-с, Эмма Марковна, – с улыбкой пояснил начальник, когда мы отошли от стола. – Это Лукерье Иванне в руки, Митюшу держать в строгости. Как за обедом четвертую нальет, так в свисток, а к пятой потянется – тут уж и за плеточку.
Увы, похоже, Луша намека не поняла или робела. Митя оказался пьяницей. Как ни странно, именно женитьба превратила контролируемые запои в бессрочные оргии. Видно, я дала уж слишком богатое приданое и супруг стал меньше дорожить работой. Загулы, прогулы… Начальство узнало, что в Москве нужен канцелярист с таким замечательным почерком, решило сбагрить туда Дмитрия, тот и согласился.
И Луша согласилась. Навестила меня со Степой, сказала со вздохом:
– Жаль, видеться не будем, Эмма Марковна, да уж судьба такая. Я от вас отрезанный ломоть, теперь совсем отвалюсь. Простите, Эммарковна, никогда ваши милости не забуду.
Всплакнула. А уж как Лизонька рыдала в тот день… Да что Лизонька – Степа впервые заплакал на моих глазах. Да и я еле сдержалась.
Обычно детки-погодки дружат в шалостях. У Степы и Лизы были распределены роли: Лизонька шалила, Степка ее удерживал. Конечно же, они ссорились, Лизонька дулась, ее друг – никогда. Наоборот, каждую истерику встречал спокойствием. Но не ледяным, а теплым, дружеским, поглощающим нервический всплеск. Так что Лиза успокаивалась незаметно для себя.
В тот вечер не смогла.
– Степочка, как же я без тебя буду?! А ты без меня? Без нас, без маменьки?!
– Что вы, Лизонька. Маменька меня в обиду не даст, и Дмитрий Никитич не обидят. Они, – Степа понизил голос, – даже когда выпьют, с маменькой учтивы, а со мной добры.
Дочку это, конечно, не успокоило. Она теряла самого большого друга.
* * *Степка был для Лизы не просто братцем-приятелем. Благодаря ему она с самых малых лет поняла, что крепостной может быть и умней барчука, и добрей, и спокойней. Просто лучше.
Дочка ощущала это с малых лет. Очень удивлялась, что Степу не берут к соседям-помещикам, а гости-барчуки не хотят с ним играть, обзывают «мужиком» и «свинопасом». Однажды даже подралась с мальчишкой на пару лет старше, обозвала «свиньей». Кстати, побила, а его маманю чуть не хватил удар, когда я твердо сказала: дочку не накажу.
Лет в пять Лизонька вместо вечерней сказки попросила меня:
– Маменька, расскажи, откуда взялись крепостные. Почему механик Генрих работает у тебя за деньги и может уйти, а другие люди не могут?
Да уж… Проще рассказать, откуда дети берутся. Тем более до этого возраста Лизоньке расти и расти, а так она уже сейчас маленькая барыня среди подневольной обслуги.
И я рассказала, как когда-то на южные рубежи России нападали ордынцы, сжигали села, уводили людей в настоящее рабство, в гаремы и на галеры. О гаремных евнухах и том, как пополнялась капелла в Ватикане, говорить не стала. Дворяне, или, как их тогда называли, боярские дети, были обязаны служить в армии и на границе, отражать набеги. Чтобы они не думали о пропитании, им давали села с крестьянами. Крестьянин не мог уйти из поместья, но и дворянин – с царской службы. Пояснила кратко про Юрьев день: сначала был, а потом «вот тебе, бабушка…».
Потом Россия стала империей, дворяне получили личную вольность, но крепостное право осталось. По привычке, объяснила я, и Лиза кивнула – понимала значение слова.
– Во многих странах было так же, но теперь почти везде крепостных нет, – сказала я. – В России их тоже не будет, мы до этих времен доживем. А пока помещики, если уважают себя, должны уважать крепостных. Обращаться с ними как со свободными работниками. Учиться жить так, словно все вокруг свободны.
– Маменька, но почему и Щетинины, и Барановы, и Берги, да почти все остальные соседи, мужиков не уважают? – удивилась Лизонька.
– Для тебя это ничего не значит. Иногда дети разоряют птичьи гнезда. Если другие это делают, ты же сама так не сделаешь?
Лизонька кивнула. И с этой поры была так вежлива с горничными и конюхами, что Павловна удивленно кряхтела.
* * *Степка, самый умный крепостной из Лизонькиного окружения, правда уже бывший, уехал в Москву с маменькой и отчимом. И затерялся вместе с семьей. Сколько раз я ругала себя, что не оставила мальчишку… Точнее, не попросила Лушу его оставить. Парень – умница, спокойный лидер в любой компании. Если таким сохранился бы к юности, стал бы одним из лучших моих менеджеров.
А теперь непонятно что с ним. Года три приходили письма от Луши, писанные Степиной рукой. Умеренно жаловалась: муж поначалу держался, потом запил, уволили. Совсем не опустился, почерк сохранился, пишет прошения за два пятака: один семье на хлеб, другой на водку.
Показалось или нет, но письма проходили Степину цензуру: ни слез, ни жалоб. Ведь не попросишь: «Заберите меня от мужа». Пару раз мой приказчик посещал семью, передавал в руки Луше вспоможение. По его отчету поняла: жизнь у них – ужас. Но не «ужас-ужас-ужас».
Вот только в нынешнюю поездку Лушиной семьи по адресу не оказалось. Я, будто чувствовала, навестила в самый ранний час, без Лизоньки. В доме новые жильцы, прежние съехали в Рождественский пост. Куда – неведомо. Судя по отзывам соседей, явно в поисках жилья подешевле.