Визионер

Озарять было что. Сегодня Ангелина Фальц-Фейн и правда напоминала ангела. Белый и воздушный её наряд символизировал чистоту и целомудрие, широкие рукава взметались подобно крыльям, светлые волосы княгини охватывал тонкий золотой обруч, серые глаза влажно блестели – видимо, от тех самых «горьких слёз», вспоминающих подлую натуру бросившего лирическую героиню персонажа.
Хозяйка вечера была великолепна.
Стихи были невероятно плохи. Ужасны, что уж там.
– Он оставил меня одну, бедную и грустную,
Словно помятый цветок, словно брошенную корку арбузную, –
донеслось до галёрки.
«А вот с коркой неожиданная аллегория, – мысленно удивилась Софья. – Не всё ж страдать увядшей розой. И зачем ей страдать? Молодая, красивая, муж обожает, денег много. А у неё что ни стихотворение – всё про несчастья, муки и неясные томления души. Я бы на месте мужа задумалась – кто её там бросает постоянно?
То ли дело Ахматова, например. Тоже, конечно, любит про всякие горечи и скорби сочинять, но чувствуется в ней сила, страсть. “Ты свободен, я свободна, завтра лучше, чем вчера”, – другое дело. Разошлись и живите дальше. А тут любовь-кровь-морковь…»
Подслушивать малоразличимых в полумраке соседок было гораздо интереснее.
– Слыхала, у Дуткевичей-то новый повар, француз.
– Зачем им француз? Они ж из купцов, кроме русской кухни ничего в жизни не ели. Луковый суп вместо солянки? Смешно.
– Дуткевич-то тоже не рад, да жена настояла. Столичная мода, говорит. Мол, мы тут в Москве ничего в кухне не смыслим.
– Что бы они там сами понимали, в столице? Ходят вон бледные, немощные.
– И то правда. Одним луком и тухлым сыром сыт не будешь.
– А у Барышкина-то, слышали, младшенькая преставилась в первый день весны. Говорят, скоротечный тиф.
– Ох, горе какое, совсем молодая девочка, помню её.
– Барышкин с лица спал, пить бросил. А на похороны никого не позвал, по-тихому отпел в семейной церкви. Тиф-то – он заразный весьма.
– Моя кухарка бабку знает из плакальщиц. Бабка там была, говорит – и вправду девочка как после тифа выглядела, голова стриженая.
– А вот старуха Зубатова сказывает, что никакого тифа не было, а умерла она от разбитого сердца.
– Она ещё жива, Зубатова-то? Ей же сто лет в обед, сыпется вся.
– С памятью у неё, слава богу, всё в порядке. Все сплетни помнит.
– Кто ж ей сердце-то разбил?
– Зубатовой?
– Да Барышкиной же! Маше!
– А-а-а… Говорят, что её какой-то соблазнитель бросил прямо в зале ресторана. И бедняжка там на месте и окаменела от горя, не вынесла бесчестья. Там за столом и нашли.
– Боже упаси, страсти какие. А не врёт ли?
– Ей свояченица рассказала, а у той свояченицы есть дядя, так вот того дяди приятель знает жену метрдотеля. По всему, не врёт.
– А в какой ресторации это случилось?
– В «Славянском базаре», кажется.
– Ну надо же, у меня на эту субботу там столик заказан.
– О, дорогая, непременно возьмите фруктовый суп с бисквитами. Бесподобный вкус…
Соня и сама была готова окаменеть в этот момент. Машу Барышкину она несколько раз встречала и разговаривала, но близко знакома не была. И всё равно сердце болезненно сжалось. Как ужасна смерть, когда ходит так рядом. Ладно старики, они уже пожили, но умереть в шестнадцать лет… В газетах ничего об этом случае не писали. Сплетням, с одной стороны, верить нельзя, а с другой (Соня не раз в этом убеждалась) – на пустом месте они не вырастают. Значит, что-то подозрительное было в Машиной смерти.
А ведь ещё несколько дней назад папа рассказывал, что Барышкин ищет дочь и сулит богатую награду любому, кто её обнаружит. Соня тогда промолчала, но себе в голове почему-то представила Машу в санях – что едет она с красивым офицером куда-нибудь в Петербург и улыбается оттого, что свободна. Уж больно Барышкин нравом суров, как с таким отцом жить?
А тут, выходит, никаких Петербургов и офицеров. Погибель одна.
  
Соня, шёпотом извиняясь, протиснулась между креслами и на цыпочках прокралась в соседнюю комнату. Прижалась к стене. Прикрыла веки. Перевела дыхание. Как же это всё необъяснимо и пугающе. И снова в первый день месяца.
Чьё-то лёгкое покашливание заставило девушку вздрогнуть и открыть глаза. Соня поняла, что сбежала из гостиной в малую столовую, где для предстоящего чаепития уже было накрыто. За столом в одиночестве сидела старуха Зубатова.
* * *
Зубатова считалась своего рода легендой. Сколько ей точно лет – не брался оценить никто. Вроде не так давно отмечали её девяностолетие? Или столетие всё же? Небольшая, сгорбленная, но всё ещё удивительно подвижная старушка пережила, кажется, пятерых мужей. Многочисленных её детей, внуков и правнуков разбросало по миру, но, казалось, бабку это обстоятельство ничуть не тяготит.
Жила Дарья Васильевна Зубатова одна, кроме немногочисленной прислуги (по большей части такой же древней, как и она сама), в своём особнячке. В деньгах, судя по всему, не нуждалась и в удовольствиях себе не отказывала. Да и какие удовольствия пожилой женщине нужны? Вкусно поесть да хорошо поспать. Вместе с этим шустрая старушка обожала всяческие вечера и приёмы и не пропускала практически ни одного мало-мальски интересного мероприятия. И откуда узнавала только? Удивительное чутьё. Едва где соберутся люди – Зубатова уже тут. Порой без приглашения. Но, к чести сказать, её никогда не прогоняли и не отказывали. Легенда всё же. Наоборот, считалось, что Дарья Васильевна на приёме – как своего рода свадебный генерал. Ест как птичка, зато много полезного рассказать может. Такая вот птичка-сорока, пусть и дряхлая.
Зато память прекрасная: всех известных персон и их родню до седьмого колена – и прошлых, и настоящих – перечислит с закрытыми глазами. Кто когда родился, женился и умер, где жил и куда уехал, кому бородавки выводили, а кто «французкой» [17] болел, и прочие совсем уж неприличные подробности. Ну зачем, скажите, серьёзному генералу слушать, как он пятьдесят лет назад опростоволосился и упал в навоз, слезая с лошади? А старушка Зубатова, к радости генеральских гостей, и цвет штанов вспомнит, и даже кличку кобылы. Страшная женщина.
– Кто здесь? – Старуха сощурилась, пытаясь разглядеть размытый силуэт.
– Добрый вечер, Дарья Васильевна. Это я, Соня. Соня Загорская. – Софья подошла к столу и села напротив.
– А, Сонечка! Здравствуй, милая. Как дела? Как семья?
– Всё хорошо, спасибо. А как ваше здоровье?
– Какое здоровье в мои годы, деточка. Потихоньку поживаю, пока Диос не прибрал. Чайком вот балуюсь, налей себе тоже.
Соня налила. Чай и вправду подействовал успокаивающе. Или Зубатова тому причиной? После зловещей истории в тёмной гостиной окружающая обстановка казалась такой безмятежной и умиротворяющей. Мягкое освещение, белая скатерть, сверкающие приборы, запах фруктов и пирожных. И Дарья Васильевна в старинном палевом платье представлялась родной и уютной бабушкой. Соня вдруг поняла, что проголодалась, и потянулась к тарелке со сладостями.
– И мне, милая, возьми эклеров. Тут хорошие эклеры – мягкие, пышные. Мне-то уже грильяжей всяких не погрызть. Была Зубатова, да одна фамилия и осталась, а зубов-то и нет совсем.
Старуха зашлась в тихом булькающем кашле, который при некотором размышлении можно было истолковать как смех. Соня тоже улыбнулась:
– Зато чувство юмора у вас прежнее.
– Только оно, милая, и остаётся в нашу сумрачную эпоху.
– Что же в ней сумрачного, Дарья Васильевна? Войну закончили, с испанкой справились, революций – и тех у нас не случилось, не то что в Европе. Неплохо живём вроде.
– Война – зло большое, но исправимое. И болезни проходят. А вот с другим злом бороться непросто.
– Вы о чём? Что за зло такое? – Соня поёжилась. Кажется, гнетущая атмосфера гостиной начинает просачиваться и сюда.