Лояльный мужчина (ЛП)

Потом перевел глаза на дорогу, сказав:
— Мара, мы договорились. Пицца в семь тридцать вечера.
Я тоже посмотрела на дорогу и сказала:
— На самом деле, я не хочу об этом говорить.
— Да, держу пари, не хочешь.
— Мне нужно сосредоточиться на своих дальнейших шагах с Билли и Билле и на том, что собираюсь сказать своему кузену.
— Да, знаю, для тебя это важно. Тебе легче сосредоточиться на ком-то другом, но не на себе.
Я подавила желание зажать уши руками и пропеть «Ла-Ла-Ла», решила лучше промолчать.
— Почему ты меня продинамила? — повторил он вопрос.
— Это ты сказал, что придешь, но я не давала своего согласия.
— Ты меня продинамила.
— Нет.
— Мара, именно так, и ты сделала это, по сути, уже дважды.
Я вздрогнула, резко повернув к нему голову, и рявкнула:
— Нет, я ничего такого не делала.
Он отрицательно покачал головой и пробормотал:
— Господи, ты так глубоко засунула голову в задницу, удивительно, как ты способна еще дышать.
— Что, прости? — Прошипела я.
— Ты слышала.
— Да, — выпалила я. — Слышала, но твои слова не очень приятны.
— Конечно, детка, неприятны, но это, мать твою, чертовая правда.
Неужели я, сидя во внедорожнике детектива Митча Лоусона, ругаюсь с ним? Двойка и Пять Десятых никогда не ругаются и не спорят с Десяткой. Это против всех законов вселенной. Как такое случилось?
— И моя голова не в заднице! — Довольно громко огрызнулась я.
— Ты живешь в совершенно другом, своем собственном мире, — возразил он.
— Нет!
— О да, милая, именно так.
Я скрестила руки на груди, смотря прямо перед собой, объявив:
— Ну, я рада, что ты можешь быть придурком. Легче иметь дело с горячим парнем придурком, чем с парнем, который, на самом деле, не так хорош, как хочет казаться.
Конечно, я говорила, как полная дура, но мне было наплевать. Я всегда вела себя как дура, и вообще, он же сам заявил мне, что я засунула голову в задницу. Какое мне дело до того, что он уже считает меня дурой?
— Наконец-то я добился от тебя хоть какой-то реакции, — ответил Митч. — Оказывается, мне нужно быть придурком по отношению к тебе, тогда ты расслабляешься, и я вижу ту Мару, какая ты есть на самом деле. Что теперь, Мара? Мне нужно оставаться придурком, тогда ты позволишь мне засунуть руку тебе в трусики, и у меня имеется единственный способ сохранить эту привилегию, продолжая обращаться с тобой как с дерьмом? Потом, в конце концов, ты бросишь меня, отчего пророчество, которое так лелеют все женщины, что все мужики — придурки и мудаки, будет исполнено? Именно так, чтобы потом ты смогла опять зарыться в своей кокон, который водрузила вокруг себя, чувствуя себя в нем в полной безопасности, думая, что поступаешь исключительно правильно?
Я опять повернула голову, встретившись с ним глазами. Тяжело дыша, потому что сейчас он вел себя как придурок и мудак, намекая, вернее не намекая, а говоря открытыми текстом, что хочет засунуть руку ко мне в трусики, что было полным безумием.
— Ты совсем спятил? — Спросила я пронзительно высоким голосом.
— Когда я хорошо к тебе отношусь, ты ведешь себя так, будто я чертовски тебя пугаю, ты почти не разговариваешь со мной, только «гм»… «хм», ты даже убежала от меня, и это в прямом, а не в переносном смысле. Как только я становлюсь придурком, ты без проблем общаешься со мной. Ты считаешь, что я спятил? — спросил он, мотнул головой в сторону лобового стекла, и сам же ответив на свой вопрос. — Черт возьми, нет.
— Можешь мне точно сказать, почему ты захотел отвести меня к Билли и Билле? Чтобы выставить себя придурком или из-за того, что так и не попробовал мою пиццу? — Язвительно и очень не вовремя спросила я.
Мы остановились на красный свет светофора, и он смог все свое внимание переключить на меня. Что и сделал, положив руку на руль и не сводя с меня глаз.
— Я надеялся, что ты приоткроешь для меня маленькое окошко в свой Мир, Мара, потому что это действительно чертовски важно, — прорычал он, по крайней мере, так же сердито, как и я, а может еще сердитее. — Я не хотел пробовать твою пиццу, Мара. Мне плевать на твою чертовую пиццу. Заруби себе это на носу, милая, пока ты не проснулась в восемьдесят пять лет и не задалась вопросом, куда же подевалась вся твоя гребаная жизнь.
 
Я уставилась на него, скорее впилась в него взглядом, громко и сердито выпалив:
— Тогда почему ты договаривался со мной по поводу чертовой пиццы? — Я на секунду замолчала, а потом крикнула: — Уже дважды?
Он посмотрел на меня в ответ, его взгляд был довольно пугающим. К счастью, я так разозлилась, что не испугалась, как раньше.
Он прикрыл глаза, отвернулся и пробормотал:
— Господи Иисусе.
Я посмотрела перед собой, сообщив:
— Уже зеленый.
Услышала, как он глубоко вздохнул.
И мы поехали дальше.
4
Именно каким другом я собираюсь для тебя стать
Митч едва успел затормозить на парковке перед входом «Остановись и иди», как я распахнула дверцу и выскочила из машины.
Во-первых, я поскорее хотела оказаться с детьми, и кроме того, я была напугана и очень, очень зла.
Был конец апреля, почти май. Было тепло, поэтому на мне были сланцы, джинсы (к сожалению, джинсы, которые Брэндон посоветовал мне надеть в прошлую субботу, даже я должна была признать, что на моей заднице они выглядели сексуально) и футболка. Мои шлепанцы были c тонкими перемычками, бренда Haviannas, приятного приглушенного золотого цвета, футболка была кремовой с квадратным вырезом, красивыми, плиссированными маленькими рукавами, прикрывающими только плечи, футболка довольно провокационно облегала грудь и ребра. Она была не совсем обтягивающей, но как бы намекала на это. Волосы я собрала в конский хвост на затылке, и спереди болтался выбившийся из хвоста густой локон. Я убрала его за ухо и рывком распахнула дверь.
Билле с криком бросилась прямиком ко мне, еще до того, как я успела полностью открыть дверь. Я остановилась и сгруппировалась всем телом, зная, что она не остановится.
Она врезалась в меня всей своей шестилетней радостью, которая говорила, что жизнь просто замечательна, несмотря ни на что, я покачнулась, собираясь отступить назад, поскольку не могла сохранить равновесие. Но не смогла отступить, потому что детектив Митч Лоусон был не только красивым и большим отменным придурком, но и двигался очень быстро. Он стоял прямо позади меня, как стена, когда Билле врезалась в меня, я соответственно врезалась в Митча.
Положив одну руку ей на голову, другую — на плечо, я повернула голову в сторону Митча. Он справился с моим взглядом, в ответ соответствующе посмотрев на меня. И его взгляд был более эффективным, потому что я нахмурилась в своей попытке невербально сообщить ему все, что о нем думаю, что он, на самом деле, был большим, отменным придурком. Он смотрел на меня, вернее на мои потуги, внимательно пялясь на мой нос и губы, и его эффективный взгляд мгновенно исчез. Он как-то странно сжал губы, а в его глазах промелькнули смешинки.
Определенно придурок!
— Тетя Мара! — Закричала Билле, и я посмотрела на нее сверху вниз, она запрокинула голову назад, глядя на меня. — Я хочу буррито! — прокричала она.
Когда бы я не встречалась с ними, я всегда водила их есть. Билл, как правило, покупал нездоровую еду (когда вообще вспоминал о еде), его мало заботило, чтобы его дети ели и мало заботило, а скорее совсем не заботило, ели ли они вообще. Поэтому Билле знала, что встреча с тетей Марой всегда означала много еды.
— Хорошо, детка, давай спросим, чего хочет твой брат, — нежно произнесла я. Потом почувствовала руки Митча на бедрах, он стал отводить меня вместе с Билле в сторону, пока его тело все еще прижималось к моему.
Я запоздало заметила, что посетитель терпеливо ждет, когда мы освободим выход, я попыталась высвободиться из рук Митча, пытаясь отодвинуться. В этом я не преуспела, потому что руки Митча сильнее сжались на моих бедрах, удерживая меня прямо перед собой. Кроме того, я поняла, что бороться с ним было, несмотря на то, что мы находились «Остановись и иди», бесполезно.