Русская миссия Антонио Поссевино
— Садись, дорогой гость. Прости, что подняли тебя так рано. Но при дворе день начинается сразу после восхода солнца, а приближающийся момент твоего отъезда заставляет нас завершить начатые дела. С тобой будет говорить Антонио Поссевино, который назначен посланником к твоему царю. А теперь прошу всех отдать почтение моему угощению.
И герцог первым принялся за еду. Вслед за ним взяли ложки и остальные. На завтрак были поданы бобы с бараниной.
"Выходит, я должен показаться этому монаху дурачком, — подумал Истома. — Что же он за человек? Судя по тому, что на аудиенции стоял рядом с папой — из особо приближённых. Стало быть, прощелыга".
Он сделал блаженное лицо и сказал:
— Рим — хороший город. Мне понравился.
Поссевино, внимательно выслушав переводчика и посмотрев на Истому в упор, от чего у того словно колючая волна от лба до подбородка прокатилась, ответил:
— Римская история насчитывает более двадцати трёх столетий. За это время случались и взлёты, и падения. И жители сумели накопить изрядный опыт в области устройства городской жизни. Неудивительно, что он нравится многим. И я рад, что Рим понравился и тебе, дорогой посланник.
Истома, стараясь сохранять безмятежное выражение лица, напрягся: Поссевино назвал его посланником, хотя отлично знает, что в грамоте он указан, как "лёгкий гончик". Что это — оговорка, или он намекает, что ему известно, как Истома назвал себя в Венеции? А зачем ему об этом намекать? Поссевино, словно не замечая или действительно не замечая смятения гостя, продолжил:
— Нам предстоит совершить совместное путешествие от Рима до Москвы, и мне хотелось бы иметь рядом надёжного друга.
Истома сделал удивлённое лицо:
— Разве я давал повод усомниться в том, что я друг? Да и государь мой отправил меня к папе для того, чтобы завести дружбу для совместных действий против безбожного султана турецкого. И чтобы папа указал королю литовскому и польскому Стефану Баторию на невозможность проливать христианскую кровь, и на то, что нам всем следует объединиться против басурман.
Поссевино наклонил голову, словно соглашаясь с ним, между тем в голове его клубились совсем другие мысли: "Разумеется, этот варвар пытается врать, но общие представления о том, как следует вести политику, у него полностью соответствуют его сути, то есть дикарские. Представление о тонкой политической игре у него отсутствует совершенно".
— Я придерживаюсь того же мнения, дорогой Северин-ген, — ответил Поссевино, — и я чрезвычайно рад этому. Теперь, когда мы решили, что являемся единомышленниками, нам следует обсудить некоторые вопросы, касающиеся нашего путешествия.
— Какие же?
— Посольство будет двигаться на север через Венецианскую область, затем на Прагу и далее — в Речь Посполитую. Полагаю, для тебя этот путь не совсем приемлем, не так ли?
Истома сокрушённо вздохнул:
— Я буду с вами только до Праги, а через Речь Посполитую мне путь заказан. Уж больно поляки чванливы и не любят русских. Если я последую и после Праги с вашим посольством, мне наверняка придётся рубиться со многими, и я допускаю, что меня даже могут зарезать исподтишка или выстрелить в спину. Я готов биться в честном бою, но от подлости защититься невозможно. Поэтому я поеду на север — в Любек и далее морем на Русь.
Поссевино согласно кивнул головой:
— Это разумное решение. Боюсь, даже если папа защитит тебя посольской грамотой, там, вдалеке от Рима, многие поляки не посчитают это достаточным основанием, чтобы отпустить тебя живым. — Он поморщился. — Очень буйный народ.
Хорошо вышколенные слуги убрали со стола тарелки с остатками бобов и баранины и поставили блюда с жареной рыбой и вино, тут же разлив его по бокалам. Поссевино, пригубив вина, поднял свой бокал и внимательно посмотрел через него на окно, затем, уже без бокала — на хозяина дворца:
— Знаю, ты всегда был ценителем хороших вин. А это по описанию напоминает мне…
— Фалернское, — перебил его герцог.
— Откуда?
— Мои люди основательно изучили древние источники, поэтому виноград для его изготовления, — герцог кивнул на вино, — сажали именно там, где наши предки возделывали лозу для фалернского, — на склонах горы Массико в Кампанье. И именно тот сорт, который указывал Колумелла [102], — Альянико.
Поссевино отпил из бокала:
— Вино отменное. Поздравляю, герцог. Тебе удалось совершить невероятное [103].
— Дорогой Томас, — обратился он к Истоме, — попробуй, такого вина ты больше не увидишь нигде. Оно производится в очень небольших количествах и вряд ли будет вывезено за пределы Италии.
Истома осторожно отпил из своего бокала: вино как вино. На его вкус, оно ничем не отличалось от того, которое он дважды в неделю покупал для попоек с Орацио и Джованни. Равнодушно пожав плечами, он поставил бокал на стол.
— Понимаю, Томас, — сказал герцог, — для наслаждения изысканным вином нужна определённая привычка, я бы даже сказал… — Тут он запнулся, стараясь выбрать слова, которые не оскорбят его гостя. — Словом, это как в музыке или в литературе. Чтобы в полной мере насладиться творением, следует изначально быть готовым к этому, получить некие основы, меры для того, чтобы иметь своё суждение. Мой повар тоже не разбирается в винах, потому что на его родине нет культуры виноделия. Как и в Московии.
Истома герцогово сравнение виноделия с музыкой и литературой не понял, но решил, что любыми средствами захватит пару бутылок из запасов герцога, чтобы угостить своих приятелей. Пусть он ничего в этом не понимает, но ведь Орацио и Джованни — итальянцы и вина выпили куда больше, чем он. Должны разбираться.
— Дорогой Томас, — вновь обратился Поссевино к русскому, — посольство отправляется через три дня. Постарайся к этому сроку завершить все свои дела здесь, в Риме.
— Хорошо, — ответил Шевригин, — а теперь мне пора идти. Действительно, остались некоторые дела.
— Ступай, — с мягкой улыбкой ответил Поссевино.
Истома и Паллавичино вышли. Герцог проводил их взглядом, подождал, пока закроется дверь, и для верности молчал ещё некоторое время. И лишь потом обратился к Поссевино:
— Антонио, ты передал папе, что этот варвар прекрасно говорит по-итальянски?
— Конечно, герцог, — улыбнулся Поссевино, — и сегодня мы узнаем, к кому в Риме он ходил всё время, пока пользовался твоим гостеприимством. Это могут быть люди, причастные к делам Святого престола.
— Но он не производит впечатления умного человека.
— Однако у него хватило ума ввести всех нас в заблуждение относительно знания им итальянского языка. Почти всех. Его раскусил брат Гийом — ты его не знаешь — наш лучший знаток Московии. А сведения, полученные от тебя, лишь подтвердили его правоту.
Поссевино вздохнул, и черты его лица изменились, прогоняя обычную елейно-приторную улыбочку. Теперь это было лицо умного, властного и жестокого человека.
— Сегодня мы узнаем, к каким людям тайно ходит русский, — медленно произнёс он. — И к ним придёт беда.
Эти слова были произнесены таким тоном, что герцог, хоть и имел, как сын папы, пусть и незаконный, наивысшую степень защиты от преследования кем бы то ни было, ощутил, как по спине пробежал холодок. Воистину — иезуиты имеют в католическом мире огромную власть, частенько поправляя даже папу. И считаться с ними необходимо.
— Ты намерен пустить по его следу ищеек? — спросил герцог.
— Конечно, — ответил иезуит, — они уже здесь, во дворце. И русский находится под их постоянным наблюдением. Незаметно ему не уйти.
— Я полагаю, что он посещает римские бордели.
— Убеждён, что это не так. Несмотря на молодость и небольшой опыт в посольских делах, он показал себя хорошим слугой своего монарха. И знание итальянского языка он скрывал не просто так. У него всё подчинено одной цели — собрать как можно больше сведений о наших намерениях.