Звезды сделаны из нас
— Вот, — навожу камеру на своих красоток. — Ты просил показать кукол. Вон та блондинка — прямиком из 1985 года, в свое время она не была редкой, но теперь в хорошем состоянии ее не сыскать. А вот эта рыженькая — по-настоящему коллекционный экземпляр. На эту девочку я потратила пару недель кропотливой работы, заменила ей даже волосы, и продавать теперь попросту жалко...
Возможно, мой голос звучит слишком нервно и невнятно, а рассказ получился тупым, но Глеб одобрительно хмыкает и признается:
— А у нас с братом есть коллекция машинок. Общая.
Поворачиваю к себе экран, но первым делом смотрю на себя в небольшом прямоугольнике в углу — ракурс более-менее удачный. Перевожу взгляд на лицо собеседника, и повисает неловкая пауза.
Все же на той злосчастной фотке он другой. Другой, но абсолютно такой же... Фотокамера выхватывает и успевает запечатлеть только одну из граней характера, а на видео видна вся их совокупность. Он тоже с любопытством пялится, а я адски волнуюсь и, кажется, вот-вот отключусь. В смысле, потеряю сознание. К счастью, защитная реакция срабатывает, сарказм возвращается, и я готова разговаривать с этим ярким и классным Глебом точно так же, как с прежним — ботаником и лузером.
Он быстро переключает камеру на внешнюю и, прочистив горло, продолжает:
— То есть, н-начинал собирать брат, а теперь продолжаю я. Мама, правда, ругается, если замечает новую. Что, мол, деньги выбрасываю, поэтому я ставлю в самый дальний ряд, — на экране возникают две книжные полки, вместо книг сплошь заставленные миниатюрными моделями машин: всевозможные легковушки, грузовики, автобусы, полиция, скорая помощь и всякое другое. Огромный автопарк. — Но я дорогие и новые никогда не покупаю. Только на Авито, с рук. И не дороже трёхсот рублей.
Замечаю, что в самой глубине под машинами что-то блестит и прищуриваюсь:
— Подожди, а что это у тебя там? Медали? Твои?
— Это всё старое, — Глеб достаёт одну медаль. — Гандболом занимался. Лет пять ходил. Маме было удобно, что я после школы на секцию шёл. Домой возвращался, как раз и она приходила. А потом надоело. Уже года два, как бросил.
— И что, были успехи?
— Как видишь, — он машет перед камерой медалью. — На самом деле, они же командные. Так что ничего такого.
— Типа ты скромничаешь? — наседаю. Мне, отщепенке, медали, тем более за командные соревнования, давно уже не снятся, но он сливается:
— Давай я тебе лучше книжки покажу.
— Нет, стой. Покажи всю комнату.
— Да ну, не нужно. Я как-то не готовился к гостям.
— Ничего страшного. Пыль я не замечу. — Тут я лукавлю: терпеть не могу пыль, но любопытство пересиливает.
— Там не пыль… — камера дёргается, и я понимаю, что он суетливо оглядывается. — Ща, погоди.
Экран становится чёрным.
— Эй, ты чего? — кричу я. — Ты меня положил?
— Сейчас. Пять сек, — слышится звук задвигаемых ящиков. И мне становится смешно и приятно: он подорвался так, будто я и правда без спроса заявилась к нему домой.
Наконец экран оживает, и перед ним медленно проплывает комната. Старая полированная стенка со стёклами, стол прямо перед окном. Занавески лёгкие и светлые. Погода в Москве хорошая, совсем как у нас. Повсюду лежат солнечные блики. Но на столе бардак: учебники, тетрадки, чашки, здоровые накладные наушники, остальное разглядеть не успеваю. Стул деревянный. А обои светлые, с узором в виде зелёных веников с рыжей ягодой посередине. Над односпальной кроватью, покрытой мягким клетчатым пледом кофейного цвета, висят иконы. За спинкой вижу лямки закинутого рюкзака, а шкаф слегка приоткрыт. Похоже, в спешке запихнул разбросанные вещи туда.
— Достаточно, — говорю. — С тобой все понятно.
— И? — он переключает камеру на фронталку, и я снова вижу его тёмные настороженные глаза. — Что скажешь?
Глотаю выросший в горле ком и хриплю:
— Ну, такое…
— В каком это смысле?
Судорожно соображаю, что бы этакое веское выдать. Очевидно одно:
— В твоей комнате нет ничего крутого. Как ты сам собираешься стать крутым?
— А что, в комнате крутых должно быть что-то крутое? — обижается он, но я разражаюсь критикой:
— Конечно. Вот так чтобы мельком взглянуть, и сразу было ясно, что этот человек чего-то стоит. А ты даже медали запрятал куда подальше. Повесь какие-нибудь постеры, заведи себе гитару, боксёрские перчатки, спартаковский шарф, телескоп, в конце-концов.
— То есть, если я положу на самое видное место футбольный мяч, то сразу стану футболистом.
— Нет, Глеб. Но увлечение позволяет выживать, когда совсем тошно. Помнишь?..
— Глеб! — раздаётся голос его мамы, и экран в один миг снова темнеет.
Он не выключил звонок, я отчётливо слышу их разговор и помалкиваю. Такое ощущение, будто я спряталась прямо у него в комнате: под кроватью или в шкафу и пережидаю момент.
Но, увы, ничего интересного они не говорят: мама спрашивает, что готовить на ужин и просит сходить в магазин, а Глеб отвечает: коротко и смиренно.
Наконец он снова появляется в поле зрения, и я примирительно улыбаюсь:
— Если честно, в моей комнате тоже нет ничего оригинального, — медленно провожу телефоном по периметру, чуть задерживая его на предметах: — Шкаф с зеркальными дверками, выглядит дорого, но, на самом деле, куплен мамой по бросовой цене. Диван, стол. Я на нем домашку делаю. Ноутбук тоже старый, притащили с сестрой из ломбарда. Кукол ты видел. В общем-то, это все.
— Ого.
— Что «ого»?
— А то, что твоя комната не похожа на комнату девчонки.
— А какой должна быть комната девчонки?
— Не знаю. Но у тебя стерильно, как в больнице. Спорим, там даже цветов нет.
— Цветок есть! — озадаченно осматриваюсь, подхожу к подоконнику и отдергиваю серебристую ночную штору. — Вот. Это алоэ.
— Если честно, напоминает тебя, — ржет Глеб, и я тихонько бубню:
— Некрасивое и с шипами... — Впрочем, он не слышит.
— А что вон там?
— Где? — я не сразу понимаю, что он говорит про «шикарные» виды за моим окошком. — А, это... заброшенный универмаг. На моей памяти он никогда не работал, его все обходят десятой дорогой, потому что когда-то, в девяностых, там нашли труп. Но я хожу туда, когда надо проветрить голову — забираюсь по пожарной лестнице снаружи, сижу во-о-он на том балкончике и бросаю вниз камешки. Дальше — «любимая школа», а если приглядишься, различишь за тополями красные крыши — это «квартал для самых бедных». Элитный поселок, где живут всякие снобы. И Милана там живет.
— А у меня видна просто улица. Машины, дома. Ничего интересного. Даже показать тебе нечего. В будние дни под окнами всегда пробка. Особенно по утрам и вечером. Вон там, — он подносит телефон к окну: — Ближе к остановке, часто случаются аварии. И тогда перекрывают всю дорогу. Бывает часа на два или три. Представляешь, едешь ты, торопишься и тут «бац» — и встали. Автобусы просто ссаживают людей, и они идут пешком. Толпой. И идти им приходится долго, ведь перекрыта вся улица. Вон там магазины: «Пятёрка», «Дикси» и «Магнит». Все в одном доме. Прикол, да? Не понимаю, зачем так сделали. За ним, в том кирпичном — почта и Сбер. А прямо напротив — зоомагазин и кафе. Раньше, когда я был маленький, в кафе часто проводили свадьбы. Музыка орала на всю округу, а перед входом, где все курили, почти всегда случались драки. Мы с братом даже ставки делали, кто победит. Короче, обычный спальный район. А ты думала, в Москве только историческая архитектура и офисные центры?
— Ничего я не думала. Но о том, что там все такое же, как у нас, не думала точно.
— Погоди, это еще что! — несколько секунд я вижу только его голову на фоне белого потолка, а потом мелькает дверной проем, и Глеб подает голос: — Мой подъезд. Здесь тоже ничего примечательного. Лифт ужасен. Я им не пользуюсь. Благо пятый этаж. Но, если хочешь, покажу? — спустившись по лестнице, он нажимает кнопку узкого лифта с белыми пластиковыми дверьми. Подъезд у него унылый. С грязно-зелёными стенами и посеревшей штукатуркой на потолках — почти как наш, только у нас стены грязно-голубые. Приезжает лифт — малюсенькая обшарпанная кабинка. Три человека втиснутся в него еле-еле и, скорее всего, тут же застрянут.