До нас (ЛП)

— Нет, мэм. Мы посещали одну группу АА (прим.: анонимных алкоголиков). Я в завязке уже два года, а она только что отметила год. Насколько мне известно, она жила одна. Ваш номер я узнал от ее домовладельца. Я должен был заехать за ней и отвезти на встречу. Входная дверь была приоткрыта, и именно тогда я обнаружил ее в постели без сознания. Она… — он снова прочищает горло. — Рядом лежал пустой пузырек из-под фентанила и несколько пустых бутылок из-под водки. Я… я просто понятия не имел. Мне очень жаль. В последний раз, когда я ее видел, она, казалось, чувствовала себя очень хорошо. Понимаете?
Я потираю лоб и закрываю глаза.
— Нет. Извините… на самом деле, я не понимаю.
— Послушайте, я не знал, кому еще позвонить. Я не в курсе ваших отношений с мамой. Но она отзывалась о вас с большой гордостью. Я просто… мне очень жаль.
Я медленно киваю, прежде чем отложить телефон в сторону и закрыть глаза.
Афины, штат Джорджия, — это не Лос-Анджелес, где находится Лия, пока я улаживаю дела, как ближайшая родственница. Организация кремации моей матери — это не день на пляже. Сейчас я завидую Лии.
Домовладелец впускает меня в мамино жилье. Пахнет алкоголем, сигаретным дымом и кое-чем еще, о чем я не хочу думать. Одинокий зеленый диван будто явился из семидесятых. Это единственный диван, который у нее был с тех пор, как я себя помню. Грязная посуда горой громоздится в раковине, а мухи, воюющие за протухшую еду, вьются над разномастными мисками и тарелками.
— В спальне рвота, столешница прожжена сигаретами. Боюсь, я не смогу вернуть вам ее залог, — говорит домовладелец.
Я хмыкаю, но никак это не комментирую, и он оставляет меня одну в адской дыре с двумя спальнями. Здесь нечего собирать. Он хочет, чтобы я освободила это место, но я не трону ни единой чертовой вещи. Я ушла от нее не без причины. Проклятье, да я умчалась… в ее машине.
Вот несколько фото в пыльных рамах с треснувшим стеклом. Не задумываясь, беру одну из них и сую в сумочку. Прогулка по переулкам памяти состоится позже, потому что в данный момент мой завтрак готов вырваться наружу из-за окружающей меня вони. Быстро прохожу по каждой комнате, заглядывая в несколько ящиков и изо всех сил пытаясь не обращать внимания на пустые бутылки из-под водки, все еще валяющиеся на полу рядом с ее кроватью. Я ищу что-нибудь стоящее. Ничего нет.
Никаких реликвий.
Ничего, что принадлежало бы мне.
Никаких спрятанных денег или драгоценностей.
Ни капли сентиментальности в этом жилище.
По словам Брэда, она не пила целый год. Он сказал, что она отзывалась обо мне с гордостью. Я ему не верю. Думаю, он попал в неприятную ситуацию и просто сказал мне все, что, по его мнению, могло заманить меня сюда, чтобы разобраться с мертвым телом.
Тот факт, что словосочетание «мертвое тело» приходит на ум раньше, чем мама, или что-то более личное или милое, просто показывает, насколько она уничтожила нас еще задолго до своей смерти.
Не имея ничего, кроме фотографии в сумочке и предсказуемой картины в голове о последних днях ее жалкой жизни, выхожу из съемного жилья, запрыгиваю во взятую напрокат машину и удаляюсь от города Афины на максимально возможное расстояние.
Ужасная ли я дочь? Ужасный ли человек?
Я заплатила за ее кремацию, но не осталась забирать останки.
Я посетила ее квартиру, но не взяла ничего, кроме фотографии.
Прошло три дня с момента звонка о ее смерти, но я не пролила ни единой слезинки.
Да. Я определенно ужасный человек.
Когда доберусь до Атланты, то понятия не имею, что буду делать дальше. Билет я купила в один конец, потому что не знала, сколько времени потребуется, чтобы привести мамины дела в порядок… явно не так уж много, поскольку ее жизнь перед смертью была лишена порядка.
Покатавшись еще час, нахожу гостиницу и снимаю номер на ночь. В данный момент я просто оцепенела. Рухнув на кровать, смотрю в потолок и считаю капающие из крана в ванной капли.
 
Один.
Два.
Три.
Это то, что чувствовала мама? Одиночество? Считала ли она капли из протекающего крана? Интересно, как она дошла до такого момента в своей жизни и имела ли, в принципе, направление?
Скучала ли она когда-нибудь по моему отцу или по одному из тех отвратительных мужчин, которые годами то появлялись, то исчезали в ее жизни?
Скучала ли она по мне?
И буду ли я скучать по ней?
Остановив счет на двести пятидесятой капле, беру телефон и звоню Лии. Она не отвечает. Поэтому я пишу ей.
Эм: Позвони мне, когда будет возможность.
В Лос-Анджелесе сейчас на три часа меньше, так что я знаю, что она не спит. И у меня больше никого нет. Только Лия. На ней мой список заканчивается. Безумие думать, скольких людей я встретила, путешествуя по миру, но только один человек входит в список людей, которым я звоню после смерти своей мамы.
Сев, провожу руками по волосам, а затем достаю из сумочки фотографию. Не знаю, кто ее снял, но на ней изображена притворно счастливые мать и дочь на пляже, по пояс утопающие в песке, а волнистые линии делают насыпанный на нас песок похожим на хвосты русалок. Я засовываю фото обратно в сумочку и вздыхаю.
— Нахрен все.
В Атланте у меня есть муж. Муж, который за последнее время даже не пытался связаться со мной.
Не прислал документы о разводе.
Не нанес ни одного неожиданного визита.
Ничего.
В моем эмоциональном состоянии, я хватаю сумочку и мчусь на этой крошечной волне смелости до его дома. Следующие десять минут провожу в убеждениях, что идея эта не очень хорошая, но необходимая.
Спустя три стука в его входную дверь сцепляю перед собой руки и задерживаю дыхание. Убедившись, что дома его нет, разворачиваюсь и направляюсь обратно по подъездной дорожке — одновременно с облегчением и разочарованием.
— Да?
Я поворачиваюсь на голос.
Женщина подносит руку ко лбу, щурясь от заходящего солнца.
— Вы ищете Зака?
Искала. Но теперь уже не уверена.
— Он вернется домой через несколько часов, если хотите, заходите.
Я редко теряю дар речи, вообще-то, нервная, бессвязная болтовня — моя специальность. Но сейчас я понятия не имею, что сказать этой женщине. Мысли не дают мне дельного ответа; они слишком заняты, представляя, кем может быть эта женщина. Почему она в доме Зака в его отсутствие. А за мыслями следует натиск других деструктивных эмоций и образов.
Он не мой.
И никогда им не был.
Я это знаю. И ненавижу, что мне приходится так много раз повторять это мысленно. Ненавижу, что это никак не доходит до меня и не ощущается правдой.
— С вами все в порядке? — спрашивает она. Да и почему бы ей не задать этот вопрос?
Я не двигаюсь.
Молчу.
Должно быть, выгляжу безумной.
— Все в порядке, — удается мне выдавить три слова — одну большую ложь. На следующем вдохе мои ноги быстрыми шагами возвращают меня к арендованной машине.
В отеле я заказываю еду в номер и роюсь в мини-баре. У меня умерла мать. Я могу позволить себе вечер объедания и возлияния до комфортного состояния оцепенения. Наверняка можно хотя бы на один день отдохнуть от реальности, когда ты теряешь родителя.
После трех крошечных бутылочек виски — которые мне противны — и жирного картофеля фри с чизбургером (потрясающе вкусных, потому что я так давно не ела столько соли и жира), я включаю телевизор и погружаюсь в подушки, сложенные у изголовья. К мини-бару я вернусь чуть позже.
Во время бездумного просмотра кабельных каналов у меня звонит телефон. Наверное, долгожданный звонок от Лии.
— Дерьмо.
Я хмуро смотрю на экран. Это не Лия.
— Чао, — отвечаю я с наигранным энтузиазмом, который могут подарить только три крошечные бутылочки виски.
— Привет. Где ты? — спрашивает Зак.