Главная роль 6 (СИ)

Вторая задача — выявить подхалимов и сделать на их счет соответствующие организационные выводы. Ох и наслушался я за это время вариаций «а не короноваться ли Твоему Величеству пораньше, дабы народ порадовать?». Пофигу народу на ритуалистику — видят, что я на троне крепко сижу, и видит конкретные позитивные последствия моего «сидения». Коронация в их глазах — просто еще один праздник.
Задача третья — проверить, насколько репутация, право рождения и указ Александра — тот самый, про «И. О.», легитимизируют меня среди своей и чужой аристократии без всяких там формальностей. Чисто из любопытства и немного поюродствовать: траур по отцу, мол, проявите терпение. Вывод приятен — вертикаль власти настолько крепка, что я могу себе позволить установить на верхнем ее конце удобную площадку и сладко на ней подремать: и не шелохнется, если, конечно, не злоупотреблять.
Вот последнее, как ни странно, несколько даже расстраивает — стало скучновато, и рутинные обязанности от этого совсем не спасают. Не выдержал, пожаловался на это два месяца назад духовнику Иоанну Леонтьевичу.
Огладив бороду, батюшка с видимым удовольствием на лице и довольной улыбкой — редко я к нему с проблемами обращаюсь, оттого и радуется — принялся меня утешать:
— Ненасытна природа человеческая, Георгий Александрович. Точит искус, бесы к грехам толкают. У людей малых и искус мал — нет в них для бесов пищи, так, баловство. А тебе во стократ труднее: власть у тебя земная абсолютная, всем от тебя нужно что-то. Помазанник — не просто должность, как ты в кротости и смирении своем полагаешь. Тяжела доля твоя — не токмо со своими искушениями бороться должен, а и за всех вверенных тебе Господом добрых христ… — замялся, одумался и исправился. — Добрых подданных ответ держать должен. Не за одни лишь тела, но за души — голод, болезни, другие прискорбные случаи сильного верою в ней укрепят, а слабого — напротив, от Господа оттолкнут, прямо в объятия бесовы. Всякий в этих стенах видит — понимаешь сие и сам, и оттого не плошаешь да лямку свою тянешь не из страха или удовольствия собственного, как сам опять же в кротости и смирении заявлять изволишь, а из любви великой. Не настоящая скука и грусть у тебя — бесами навеянные, чтобы дров наломал да потом сам обратно в бревнышко и склеивал. Душой, вижу, понимаешь — не скука сие, а лучшее доказательство того, что в заботе о подданных твоей правильным путем идешь. А не сломанное чинить не вздумай — вот тебе совет мой.
И прямо вот проникся я — куда там психологам, которые маму с папой винить учат да таблетки выписывают, духовник «юнит» подушеспасительнее, ибо в самый корень зрит — туда, куда более приземленные люди глядеть и не пытаются. И так легко мне после разговора с батюшкой стало, что скука трансформировалась во что-то вроде Православного монаршего дзена: в самом деле, если мне в мыльной пене бегать и разгребать очередную суету не приходится, значит где-то спокойно себе продолжают жить подданные, которые в иной ситуации могли бы перестать это делать раньше времени. Это как с условным системным администратором — покуда ничего не случилось, о его существовании и не догадываются, а он ведь, собака такая, в своей каморке добросовестно сидит, техномагией занимается во славу спокойствия милых дам из бухгалтерии.
А еще Иоанн Леонтьевич оказался единственным в моем окружении человеком, который пытался ускорить мою коронацию без подобострастного блеянья про «радость великую по всей России», а аргументированно — настолько, насколько ему позволила профессиональная деформация:
— Издревле на царствование у нас миром мажут. Миром, не елеем, великое доверие тем самым оказывая. Кайзер твой и на толику малую такого доверия и такой ответственности великой не имеет — другая там традиция, от благодати многие уж века оторванная. Тебе, Царю Правосл… — замялся, подумал и не стал поправляться, потому что в Православие я и крещенный. — Тебе, Царю Православному, елея как своих ушей не видать. Миром мазан будешь, и перед миром ответ и держать.
  
Очень хорош батюшка — мог бы мыслью по древу растечься, увести религиозными рассуждениями в самые дебри, откуда я держась за гудящую голову бы долго выйти пытался, но характер мой Иоанн изучил великолепно, поэтому не стесняется передергивать и «раскидывать» буквально на пальцах.
— Третий Рим мы, а четвертому не бывать, — продолжил духовник. — Из Византии великой традицию ведем, многие века сберегаем, и крепнет от этого Русь великая, землями да добрыми людьми прирастает. Не знал Иван Грозный про богатства тобою в Зауралье указанные, а гляди-ка: прирезал пустоши снежные да болота непролазные, будто знал, что потомкам сгодится.
Исторический процесс так однобоко трактовать я бы не стал, но сейчас о другом речь — о традиции и сакральности, и мне, как нарциссу до мозга костей, такое про себя слушать очень приятно: словно встают за спиной великие титаны прошлого, смотрят одобрительно да в лопатки могучим, словно Святогоровым дыханием подталкивают, дабы и дальше не плошал.
— Трудно тебе, Государь, — перешел духовник на очень трогательный, в самое сердце бьющий тон. — Вижу — отговорки придумываешь, подготовиться мол надо да потешные задачки решить. От робости это да кротости — достойным себя не считаешь, и от этого юродствуешь, за «И. О.» это свое прячешься. Похвально это, да только вечно оттягивать все равно не выйдет — все на Миру живем, а Мир — он все видит, все чувствует, и неуверенность твоя аукнуться может. Твое решение, Государево, и примут его все без роптаний, да только непонятно — зачем от шапки Мономаха бегать?
И крыть-то нечем: реально побаиваюсь. Примерял я Шапку, весит реально много, но на сакральном плане бытия уподобляется натянутой на голову «Хрущевке». Корежит меня бытие современное, давит тысячелетней традицией государственности, и во снах я нынче слышу грохот миллионов Имперских сапог, вижу блеск скипетра с Державою, и думаю о том, насколько выхолощенной стала Традиция в мои времена. Совсем другой уровень на мой аполитичный в целом-то взгляд, словно стараться стало не модно и не нужно. Спасибо бате моему настоящему — накачивал меня всем этим как мог, и только сейчас я начал по-настоящему его понимать.
— А я скажу, почему не токмо от скромности откладываешь, — внезапно насупил на меня брови духовник. — Знаю про любовь твою к истории, а потому предположу, что известно тебе — не токмо доверие Мира помазание символизирует, но и ограничение власти да воли твоей законами христианскими. Вижу — жаден ты, Государь, над казною эвон как чахнешь. Не алчен, Слава Господу, и для подданных на каждую копеечку руку наложить стараешься, не для себя. До «инструментов аппаратной борьбы», как сам изъясняться изволишь, жаден, и оттого боишься: после помазания-то «инструментов» поменьше станет, а вот спроса за них — больше.
Как открытую книгу меня читает старый духовник. Что ж, иллюзий у меня нет — не больно-то это все и прячу, потому что кому не по рангу и так не увидит и не догадается: функция в их глазах первична, и человека в Георгии Романове (Первом этого имени) видят единицы. И Слава Богу — вон я оказывается какой, с душой на распашку и закомплексовано-напуганный.
И прогнул бы меня Иоанн Леонтьевич короноваться пораньше, потому что крыть мне к этому моменту стало нечем, но увлекся и сам подставился:
— В Средние века монархи европейские почти сразу короновались — редко когда неделя миновать успевала после начала царствования. И правильно делали — зачем тянуть? А ну как Господь на нерешительность Помазанника осерчает?
— Так то ж Европа, батюшка, где елеем мажут да благодати днем с огнем не сыщешь, — ввернул я.
Поморщившись — недоработал и справедливо себя за это корит — Иоанн Леонтьевич вздохнул:
— Быть по сему.
Вернув на лицо улыбку, подбодрил:
— Будь по-твоему, Государь. Дело мое маленькое — словом кротким да делом скромным приободрить, а власть земная — твоя вся. Пойду я, Государыня на Ванечку посмотреть приглашала.
Да чего там на третьего нашего ребенка смотреть — такой же аномально здоровый (и слава Богу!) малыш, как и Коля с Машенькой — даровали нам с супругой доченьку все-таки, и я от этого без всякого преувеличения счастлив. Но пока с детками подождем — хочется простой человеческой семейно-половой жизни, а не демографию поднимать.