Вкус твоей любви

– Это не смешно! – отмахиваюсь я от его комплиментов. – Что там у нас по делу? Мне надо где-то жить, так что давай с тобой всё сделаем как можно скорее!
Тут Юра откидывается на спинку стула, и начинает громко хохотать, пока официантка ставит перед ним стеклянный высокий бокал с тёплой виноградной кровью. И ещё чем-то, – опять зависаю я на каком-то смутном детском воспоминании.
– Яна, скажи, ты живёшь в какой стране?
– К чему всё это? – начинаю я нервничать. – Я живу в стране с самым лучшим семейным кодексом, разве не так? – и делаю ещё один крошечный глоток бордово-сливового вина.
– Да к тому, что судебные процессы тянутся годами, – объясняет мне Юра, – для начала вы должны развестись, если ты, конечно же, не хочешь затянуть этот процесс. Но сразу предупреждаю: надолго не получится, – засасывает он через трубочку своё вино и с удивлением смотрит не меня: – Действительно, это лучший глинтвейн, что я пробовал!
– Да какое там затягивать: тут всё понятно, специально не давать ему развод, чтобы ещё больше трепать себе нервы? Зачем мне всё это?
– Отлично, с этим разобрались, – чуть ли не урчит от удовольствия Юра. – Тогда остались имущественные споры. Надеюсь, ты сохраняла все расписки, чеки и переводы, когда отдавала все свои деньги супругу для погашения ипотеки, – мягко и в упор смотрит он на меня как строгий учитель, спрашивающий домашнее задание у второклассницы.
Но я, кажется, не выучила сегодняшний урок, вдруг понимаю я. И это осознание взрывается маленькой ментоловой бомбочкой у меня в мозгу где-то чуть выше переносицы.
– Какие расписки? – лепечу я непослушным языком.
Юра опять внимательно разглядывает меня, как какой-то любопытный музейный экспонат, и уже медленно и с расстановкой, как не очень одарённой школьнице, объясняет:
– Ну вот ты пишешь, что отдала энное количество денег в счёт погашения большей части кредита.
– Отдала, – полушепчу я.
– Отлично, – снова приступает к своему вину Юра, словно мы уже выиграли судебный процесс. – У тебя остались какие-то документы, подтверждающие, что ты их передавала своему супругу?
– Нет, – стеклянным голосом отвечаю я.
– Ну, это не страшно, мы сможем подтвердить, что во время брака ты продала своё собственное имущество, чтобы погасить кредит, – мягко успокаивает он меня, смакуя каждую каплю. – У тебя наверняка остался договор купили-продажи с прописанной в нём суммой, так? – допивает он своё вино, неприлично громко высасывая остатки через бумажную трубочку.
– Там прописана другая цена, – смотрю я куда-то себе под ноги. И мне безумно стыдно, словно это я сейчас лишила румяного Юру его собственной квартиры.
Мой приятель с недоумением смотрит на меня, и я понимаю, что в его глазах я совершенно потерянный человек. Просто пыль, а не клиент.
– Наследству было меньше трёх лет, и мы договорились с покупателем, что пропишем меньшую сумму в договоре, чтобы мне платить меньшую сумму налога, – сознаюсь я в страшном преступлении против всего человечества, совершенном около трёх лет назад. Сейчас сюда ворвётся спецназ и уведёт меня в наручниках. Туда, где место таким беспросветным наивным дурам.
Юра задумчиво смотрит в огромное окно, словно жалея, что вообще связался со мной, а потом поворачивается ко мне своим круглым и румяным, как оладушек, лицом, и подбадривает меня:
– Ничего страшного, мы всё равно сможем взыскать с твоего мужа какую-то сумму. Которую сможем подтвердить и доказать. Рано или поздно! Не переживай, ты попала в руки к отличному специалисту!
– Хорошо, когда? – осторожно, чтобы не спугнуть его уверенность, спрашиваю я.
– Года три, не больше! – с победоносным видом заявляет Юра, словно речь идёт об одном или двух месяцах. – Так что всё у тебя будет просто отлично!
– Листья вишни, – вдруг вспоминаю я.
– Что? – переспрашивает меня Юра, подзывая официанта.
– Скажите, вы добавляете в глинтвейн листья вишни? – переспрашиваю я подошедшую к нам девушку.
– Как вы догадались? – удивлённо восклицает она. – Это секрет нашего шеф-повара: он добавляет в напитки чай из вишнёвых листьев!
  
А я вспоминаю свои зелёные от травяного сока руки, когда мы вдвоём с бабушкой поздней весной перетирали листья между пальцев, скручивая их в жгутики, навсегда запечатывая в капсулы их пьяную вишнёвую душу…
– Вот, просто роскошный вариант, – приглашает меня в квартиру риелтор.
Я переступаю через порог, и словно проваливаюсь в иную эпоху: интересно, здесь вообще кто-нибудь жил в последние тридцать лет?
– В нашем случае и с нашими возможностями выбирать не приходится, – пытается оправдываться Света, но это место не нуждается в рекламе. Оно пахнет травами: душицей, зверобоем, как в прохладных летних сенях. А старый деревянный пол скрипит под ногами, как в детстве скрипели доски в бабушкином доме. Толстый слой пыли покрывает древнюю мебель: где-то подточенную молью, где-то протёртую поколениями людей, живших за сто лет до этого, а хрустальные абажуры мерцают тусклым стеклом сквозь сетку паутины.
– Хозяева за границей, квартиру всё никак не поделят наследники, одним словом, такая прекрасная недвижимость и застряла в чистилище, – объясняет мне риелтор, с явным филологическим образованием. – Никакого ремонта, бабушкин вариант, сами понимаете, – заключает она, давая понять, что это, собственно, единственно доступное мне съёмное жильё. Для безработной разведённой девушки. Никаких модных лофтов и бизнес-высоток с дизайнерским ремонтом.
– Я беру, – поворачиваюсь я к ней. И чувствую, что я снова дома.
Переезд, снова очередные собеседования: мне совсем некогда думать о Лёше, хотя иногда я вспоминаю запах его леденцово-анисовой кожи, въевшийся в мою душу, и когда я мельком вижу на улицах мужчин, привлекательных, но даже и близко не таких красивых, как мой бывший муж, мне хочется зарыться в сухую листву и плакать, плакать, плакать до бесконечности, пока я не смогу выплакать всю эту боль из себя до последней капли. Я не знаю, когда эта раздирающая меня на кровавые кусочки грусть наконец-то уйдёт, но я наконец-то привожу в порядок старую квартиру, где теперь всё блестит начищенным навощенным паркетом, пахнет полиролью и смородиновыми листьями. Здесь ещё осталась старая газовая плита, а на кухне вместо современных удобных гарнитуров стоит настоящий деревянный буфет, словно попавший сюда из исторического музея. Я даже нашла в нём настоящее чешское стекло: рубиновые узорчатые рюмки, тарелки и супницу с голубыми гусями и сервиз с фруктовыми узорами. Я отмываю посуду в тёплой мыльной воде, и яркий рисунок проявляется на ней, как негатив: наверное, давным-давно, гордый отец семейства принёс эти тарелки, доставшиеся ему по распределению на работе, в свой дом. Или, ещё лучше: этот сервиз хранился и передавался из поколения в поколение от дореволюционной прапрабабушки.
В ожидании звонка с новой работы, я варю свой глинтвейн, постоянно экспериментируя с ингредиентами, словно это магическое действие способно вывести меня из моего сомнамбулистического тревожного сна наяву. Я воображаю, что изобретаю рецепт магического эликсира, который сможет вернуть меня в прошлое, до того, как я познакомила Лёшу с Томой, а сама стала превращаться в расплывающуюся офисную тётку в дешёвых заезженных брючках и белых дежурных блузках, вечно проверяющую всю работу за своими подчинёнными, как надоедливая и строгая училка. И мне кажется, что если я проскочу в прошлом этот момент, то всё сразу же встанет по своим местам: Лёша снова будет целовать меня каждое утро в углубление у ключицы, пока я ещё путаюсь в тенётах сна. Я снова буду чувствовать сквозь сон его горячие ладони, уже нетерпеливо ласкающие моё тело, настойчиво пробираясь в низ живота, где ещё дремлет моё не успевшее пробудиться желание. Я снова буду слышать его тихий шёпот: «Я тебе обожаю, масик», когда его голодный ствол будет входить в меня, пригвождая к кровати снова и снова медленными сладкими ударами…