Беглая (СИ)

Как учат наши учебники истории, тогда, много лет назад, мятежные семьи Красного Пути были изгнаны из-за предательства женщины — жены одного из моих предков. Обоснованные обиды соединились с культом коренных жителей Астора. Женщин отстранили от чего бы то ни было, превратили в функцию. На деле — отгородились, чувствуя собственную слабость. И стали еще слабее. Сила не в том, чтобы отвергнуть, а в том, чтобы признать. Если мой отец и прочие до него отвергали целостность женщины, значит, чувствовали опасность и свою уязвимость. Но не учли очевидной вещи — мужчина тоже может предать.
При взгляде на Креса, от которого меня отделяла лишь ритуальная пирамида, я кипел, призывая на помощь все свое самообладание. Это был выстрел в спину. Подлая западня, которую не ждешь от того, кто близок. Отец оказался глуп в своей самонадеянности. Столько лет его держали в дураках… и меня вместе с ним. Впрочем, я давно замечал эти проблесковые маячки: в мелочах, во взглядах, в неосторожных словах Креса. Но не принимал в расчет. Считал отголосками детского соперничества.
Мне хватило выдержки не поднимать шума. Едва хватило… И убедить отца, остеречь от громких опрометчивых шагов, которые могли все испортить. Официально принцесса Амирелея была серьезно больна. Для всех... включая брата. Я много раз почти сорвался, не в силах больше вести эту игру. Но довел до конца. Крес все сделал сам: отыскал ганорку на Эйдене, прикрываясь моим именем, конвоировал на Умальтахат-Ганори, не понимая одного — он уже попался. И за этим стоит более могущественная сила, чем я. Оставалось лишь вытерпеть, чтобы он не соскочил с крючка. Его подвела поспешность, опьянение близкой победой.
Я опередил его на несколько часов. И это было самым невыносимым — ждать. И смотреть, как Мия бьется в его руках. И снова ждать, чтобы у Креса не осталось ни единой возможности вывернуться. Готовящийся брак был оглашен при свидетелях. Теперь можно было ставить точку.
Я стиснул пальцы на тонкой ледяной руке Мии, чувствуя, как в груди все замирает. Ответил на вопрос старшего жреца о препятствиях:
— Разумеется, я против.
Я поднял капюшон, скрывающий лицо, смотрел сверху вниз на них обоих. Готов был поклясться, что заметил в необыкновенных глазах Мии искры ликования. Но вынужден был оторваться от ее прекрасного лица, снежно-белого в ровном холодном свете пирамиды. Чтобы посмотреть на брата. Он был совершенно растерян. Жалок. Настолько, что на мгновение мой гнев сменился презрением. Но лишь на краткий миг.
Казалось, я распадаюсь на атомы, сгораю, ощущая, как кровь становится раскаленной лавой от желания оторвать ему голову. Но это было бы слишком легко. Его надлежит конвоировать на Фаускон и судить за измену. Вместе с его отцом, знавшим о подлоге. Но… это было выше меня.
Я обошел пирамиду, сгреб его за ворот куртки и ударил по морде так, что, казалось, в кулаке раздробились кости:
— Ты идиот, Крес.
Он рухнул навзничь с глухим тяжелым звуком, ударился затылком. Мелькнула мысль, что может не подняться. Но Крес шевельнулся, лежал в пыли, прикрывая пятерней разбитое лицо. Между растопыренных пальцев показалась тонкая струйка крови. Вокруг висела мертвая тишина, лишь надрывалась отвратительным треском какая-то местная живность. Наконец, глупец с трудом сел, корчась от боли, звучно сплюнул кровь вместе с крошевом выбитых зубов. И его лицо исказило подобие пугающей улыбки:
— Ты опустился до мордобоя из-за шлюхи, Тарвин? У всех на глазах?
По крайней мере, он не унизился до ложных оправданий. Я проигнорировал эти слова. Повернулся, отыскивая взглядом Селаса:
— Забирайте его.
Крес зашипел, выставил перед собой окровавленную руку:
— Стой. Сделай мне одолжение, брат, я хочу пойти сам. Своими ногами. Подаришь мне такую милость?
Это было понятным желанием. Крес все еще оставался асторским принцем. Я поднял руку, приказывая конвою остановиться. Молчал, наблюдая, как тот, кого я, оказывается, совсем не знал, катается в пыли в немощных попытках подняться. Крес встал на четвереньки, подполз к пирамиде и несколько раз пытался подняться на ноги, цепляясь за опору. Но ничего не выходило. Судя по тому, как он рухнул — наверняка получил сотрясение мозга, нарушившее координацию.
 
Наконец, ему удалось. Это ознаменовалось увечной улыбкой. Крес оторвал от пирамиды одну окровавленную руку, расставил ноги. Оторвал вторую и с триумфом показал толпе открытые ладони. Покачнулся, едва сохранив равновесие, но снова с усилием выровнялся.
Я непростительно поздно осознал, что стал зрителем очередного фарса. Крес снова неуклюже покачнулся, и в мгновение ока оказался за спиной растерянной Мии. У ее тонкой белой шеи сверкала полоса полированного металла.
Крес удовлетворенно оскалился:
— Ну, что, Тарвин? Можем договориться, — он скреб острием по ее коже, поддевал многочисленные шнурки висящих на шее варварских амулетов. — Или моя, или ничья. Я успею раньше выстрела, ты знаешь. Дядя не оценит потерю такого ценного трофея.
Успеет, увы. Я снова подал охране знак не двигаться. Медленно кивнул, едва держа себя в руках. От напряжения звенело в ушах.
— Может, ты и прав. В конце концов, это всего лишь политика.
Казалось, Крес сам не ожидал такого ответа. Его глаза бегали, рука, сжимающая кинжал, неуверенно ходила, поддевая звенящие амулеты на груди Мии. Снова и снова.
— Так ты согласен?
Я медлил, тянул время, давая ему надежду. Не отрывал взгляд от вооруженной руки. Вдруг заметил, что шнуры амулетов оплетают ее, словно лоза. Незаметно, но неотвратимо. Вместе с металлом, словно заключая оружие в ножны. Я никогда не видел подобного, едва не выдал собственным взглядом.
Крес напрягся, почуяв неладное:
— Так ты согласен?
Я кивнул:
— Да. Я зову жрецов.
Я сделал вид, что высматриваю служителей, но тут же кинулся к Кресу, вцепившись в его невероятным способом обезвреженную руку. Шнуры тут же разошлись, позволяя Мие, зажатой между нами, выскользнуть и освободиться. Крес зарычал диким зверем, кинулся на меня так, что свалил с ног. Пытался отобрать оружие, но оказался прижатым к земле. Наконец, выдохся, размяк. Хрипло дышал.
Все произошло в несколько коротких секунд. Это даже не было дракой. Я хотел подняться на ноги, но Крес неожиданно метнулся, и я почувствовал на шее стальные пальцы. Отчаяние наделило его неимоверной силой. Он не оставил мне выбора…
Его кинжал торчал из его же груди.
Казалось, даже местные насекомые траурно замолчали. Но теперь в душной ганорской ночи расходился отчаянный животный вой. Его Тени…
Стража унесла тело. Я какое-то время молча смотрел на окровавленную пыль, пытаясь прийти в себя. Не думал, что закончится так. Наконец повернулся к Мие, замершей у пирамиды. Она казалась прекрасной статуей.
— Прости меня за эту кровь. Я этого не хотел.
Она лишь кивнула, опуская голову:
— Ты в своем праве. Ты берег принцессу Нагурната. Никто тебя не осудит.
Я с трудом вздохнул, покачал головой. Хотелось прижать ее к себе и никогда не отпускать. Но я не посмел. Произнес, едва слышно:
— Я берег женщину, которую люблю. Кем бы она ни была.
Мне показалось, Мия замерла, даже перестала дышать. Наконец, выпрямилась, подняла взгляд:
— Ты хочешь, чтобы церемония прошла прямо сейчас? Я готова. Делай так, как нужно. И покончим с этим.
Я даже отступил на шаг. Раньше, чем успел это обдумать. Покачал головой:
— Я не хочу получить твое согласие так, как это пытался сделать Крес. Не здесь и не так. Но я прошу тебя остаться и кое-что увидеть. Дай мне несколько минут. Очень хорошо, что здесь достаточно свидетелей.
  
68
 
Я ощущала себя закаменевшей. До странности бесчувственной. Гихалья говорила, что страх и горе имеют свои границы, не могут заполнить тебя больше, чем возможно. Как чашку. Я была полна до краев, не могла больше вместить ни одной лишней капли. И это было странным извращенным счастьем. Все. Все! Я будто потеряла в весе, стала легкой пушинкой. Все…