Беглая (СИ)
Я словно знала наверняка: это — нечто другое. Совсем другое. То, о чем я не имела ни малейшего понятия. Неотвратимое и подлое. Чуяла, как дикий зверь чует опасность, разлитую в воздухе. Но что это? Все еще отрава суки Нимаины? Дело рук этого странного маленького доктора? Или неведомое воздействие, доступное асторцам? Я ничего о них не знала… Почему я ничего о них не знала?
Чтобы хоть как-то отвлечься, я решила осмотреться. Дверь занимала меня в первую очередь, но, как и на судне, я не смогла ее обнаружить, хоть и примерно запомнила, куда выходила служанка с багажным контейнером. Как ушла Разум — я вообще не уследила. Лишь отвернулась на мгновение. А когда снова повернулась — Тени уже не было. Это наводило на мысль, что дверь здесь не одна. А если их множество? Пять? Десять? Двадцать? И Тарвин Саркар может появиться в любой момент из любой из них? Меня снова бросило в жар.
Я пошла вдоль стены. Теперь я не пыталась что-то нащупать — просто смотрела, стараясь уловить какое-то едва заметное искажение, преломление света, подозрительную прозрачность. Но это была глупая и наивная попытка. По факту — я просто разглядывала резьбу на молочно-белых стенах, узорные серебряные решетки. И с каждым взглядом и с каждым шагом все сильнее ощущала собственную беспомощность.
Здесь было много решеток. Тонких, замысловатых, отливающих серебром или золотом. Порой они напоминали невесомую паутину, иней, застывший в воздухе необыкновенными узорами. Но меня не отпускало ощущение клетки. Светлой просторной… тюрьмы.
Я проходила между изящных колонн, спускалась по ступеням, переходила мостки. Подошла к огромному окну, прорезающему стену глубоким овалом монолитного стекла. Но, тут же, попятилась, а внутри невольно сжалось. Я будто висела в невозможной вышине, над самым обрывом. От одного-единственного взгляда в окно кружилась голова.
Чтобы справиться с головокружением я опустилась на пол. Села на колени и осторожно притронулась к стеклу кончиками пальцев. Словно хотела удостовериться, что эта преграда надежна. Толстая, прохладная, гладкая. Я видела свое едва различимое отражение — белые волосы, ладони и лицо, будто подвешенные в воздухе. Черная накидка не отражалась. Я смотрела в бирюзовое небо, утыканное шпилями башен, и понимала, что передо мной раскидывался фантастически огромный город. Если раньше казалось, что Эйден рос не вширь, а ввысь, карабкаясь в небо многоэтажками, то теперь, в сравнении, он походил на блеклые детские кубики, неумело составленные пирамидкой друг на друга.
Головокружение постепенно отпускало. Я попыталась заглянуть вниз, и заметила глубоко, меж домов, хлопья белых облаков. Расстояние до поверхности планеты невозможно было оценить. И меня охватил озноб оцепенения. Даже если я сумею найти дверь, пройти через нее… сколько еще дверей нужно будет преодолеть, чтобы спуститься и выйти из здания?
Не знаю, как долго я просидела бы у окна, если бы не вошедшая служанка в уже знакомой плоской шапочке. Не слишком молодая, как мне показалось. Высокая, прямая, с тонкими поджатыми губами и цепким взглядом. Она несла в согнутых руках стопку белья. Кивнула куда-то в сторону:
— Пойдем, я покажу комнаты.
На удивление мягкий выговор, даже с пришепетыванием. Я нехотя поднялась и зашагала рядом. Молчала. Лишь украдкой поглядывала на женщину, пытаясь определить ее народность. Но сумины давно и прочно так перемешались между собой, что почти утратили обособленные черты. Та мелко семенила, шаркая туфлями на маленьком каблучке. Она нырнула в проем, скрытый за решетками, и вошла в другое помещение:
— Это — самая большая комната.
Служанка не сбавила шаг, и все так же деловито продвигалась дальше, не позволяя мне осмотреться. Свернула направо:
— Это — столовая. — Прошла насквозь и кивнула налево: — Ванная. — И тут же снова направо: — Комната прислуги… Здесь — спальня.
Она, наконец, остановилась, и положила свою стопку на широкую кровать, укрытую толстым белым покрывалом. Я тут же отвернулась, даже не осознавая, что мною двигало. Смотрела в стену.
— К вечеру все должно быть готово.
Я напряглась:
— К чему?
— К визиту повелителя. — Прозвучало буднично и невозмутимо. — Не беспокойся, девушки все знают.
Она кивнула в сторону, и я увидела у стены четырех молоденьких служанок в неизменных шапочках. Удивительно, но все четыре были асторками — волосы, глаза и даже кожа отливали лазурной синевой. Таких я еще не видела.
Я понимала, что спорить и возражать — бесполезно. Они будут делать то, что им приказано. Я посмотрела на ту, что привела меня:
— Как тебя зовут?
Женщина внезапно изменилась в лице. Помрачнела, будто я ее оскорбила. Тут же развернулась и вышла, оставив меня в недоумении. Это произвело тягостное впечатление. Кто знает, может, им запрещено разговаривать больше, чем необходимо?
Мои попытки заговорить с асторками вообще не увенчались успехом. Но если та хоть что-то отвечала, эти просто молчали. Но я убедилась, что они прекрасно понимают язык, кивают, когда это необходимо.
Это молчание очень быстро вогнало меня в уныние. Оно было хуже полной изоляции, если бы я осталась в одиночестве. Даже начало казаться, что я схожу с ума. Это немое присутствие было тягостным, а действия девушек невольно напоминали какой-то неведомый монотонный ритуал. Меня пытались накормить, но кусок не лез в горло от мысли, что туда может быть что-то добавлено. Они не настаивали — просто убрали поднос.
Меня искупали в ароматной воде, промыли волосы, высушили. Обрядили в тонкую голубую сорочку и кружевной халат с широкими рукавами. Я даже не смотрела на себя. А когда служанки вышли из спальни — стало совсем невыносимо. Проход закрылся, и теперь я оказалась замурованной в ожидании своего тюремщика. Если до этого момента я как-то старалась отвлекаться на что-то, то теперь как никогда ясно осознавала, для кого и для чего было это все. Я не должна стать такой, как Разум… Не должна!
Я забилась в самый дальний угол, у окна. Сидела на полу и смотрела на город, с ужасом замечая, как бирюзовое небо темнеет, сгущается до черноты. Я панически боялась этой ночи. Вздрагивала от каждого шороха. И, уж конечно, я не собиралась ждать Саркара в кровати. Я не могла даже смотреть на нее.
Здесь не было часов. Я не могла сказать, сколько просидела на полу. Порой, моя голова клонилась к стене. Я на мгновение проваливалась в сон, но тут же вздрагивала. Нельзя, чтобы он застал меня спящей. Сон — это полная беспомощность.
Но вдруг я заметила, что небо стало светлеть. Сначала налилось густо-зеленым, потом розоватым, и, наконец, окрасилось привычной уже бирюзой. Ночь прошла. Он не пришел. Не пришел! Я ликовала, и от бессонницы чувствовала себя почти в эйфории. Из своего угла я увидела, как вошла одна из служанок, поставила поднос с едой на кровать. Пару мгновений поискала меня взглядом. Обнаружив, развернулась и вышла, оставив дверь открытой.
Открытая дверь — судя по всему, добрый знак. Они никого не ждут. Я поднялась с пола, чувствуя, как затекли ноги. Как ноет спина. От изнеможения ощущала себя полупьяной. Я дотянулась до подноса, с жадностью выпила принесенный напиток, похожий на варево из каких-то вязких пряных ягод. Отставила стакан и свернулась на краешке мягкой кровати, поджав ноги. Закрыла глаза и тут же провалилась в спасительную темноту.
Казалось, открыла тут же, всего через несколько секунд. И первое, что я увидела — Тарвина Саркара.
23
Я чувствовал присутствие дикарки. Пожалуй, ступи она за пределы этого дома, — я и это почувствую. Тут же. И, чем ближе к комнатам, в которых ее поселили, тем звонче и резче становился воздух. Он будто искрил, напитавшись неведомой энергией. Почти причинял боль, словно под кожу вгоняли крошечные иглы, дарящие какую-то томительную сладкую муку, волнами пробирающую тело. От одного предвкушения сушило горло. И это ожидание я бы даже мог назвать отдельным удовольствием. Странным, новым, неведомым и будоражащим. Оно пьянило, разливалось по венам, будто оголяло нервы.