Ангелотворец

— Но один «Магнум» вряд ли ухудшил бы ситуацию. Жизнь дана нам для того, чтобы жить, — пробурчал мужчина, раздавая мороженое.
— Осталась одна неделя до конца отпуска, — пожаловалась Паула, щурясь от солнца и облизывая свой рожок.
— Я не хочу, чтобы ты работала, — заявила Юханна. — До родов осталось совсем немного. Я уверена, что тебе дали бы больничный, если бы ты настояла. Тебе нужен отдых.
— Эй вы, — перебил их Мелльберг. — Я все слышу. Не забудьте, что я начальник Паулы. — Он почесал редкие седые волосы. — Но я с ней согласен. Тебе не стоит работать.
— Это мы уже обсуждали. Я с ума сойду со скуки, если буду сидеть все время дома. К тому же в участке сейчас тихо, — запротестовала Паула.
— Как это тихо? — удивилась Юханна. — Сейчас же самый горячий период. Пьяные драки и все такое.
— Да, но расследований-то у нас сейчас нет. Обычные летние взломы и драки, да. Плевое дело. И мне не нужно ездить на задания. Я могу заниматься бумажной работой в участке. Так что не ной. Я беременна, а не больна.
— Посмотрим, — сказал Бертиль. — В одном ты права: сейчас в участке спокойно.
В годовщину их свадьбы Йоста Флюгаре принес цветы на могилу Май-Бритт. За неприметной могилкой он ухаживал из рук вон плохо, но не потому, что не любил жену или имел что-то против нее. Они прожили вместе много счастливых лет, и Йоста по-прежнему скучал по супруге. Каждое утро он просыпался с мыслью о покойной Май-Бритт. Но все же он привык к жизни вдовца, и ему казалось невероятным, что когда-то он мог делить с кем-то свой маленький дом. Впрочем, то, что Флюгаре привык к одиночеству, не означало, что его все устраивало в жизни. Присев на корточки, он провел рукой по буквам, вырезанным на надгробном камне. Имя их сына. Фотографии там не было. Они с женой думали, что еще успеют его сфотографировать, и не сделали этого при рождении. И когда он умер, его тоже никто не сфотографировал. Тогда это было не принято. Люди считали, что такое несчастье надо забыть и жить дальше. Когда Йоста и Май-Бритт в шоке покидали больницу, врачи посоветовали завести нового ребенка как можно скорее. Но у них ничего не вышло. У них была только девочка. Так они ее и звали — Девочка. Возможно, им стоило оставить ее у себя, но тогда их горе было слишком велико. Им казалось, что они не смогут дать ей того, в чем она нуждалась. Это Май-Бритт принимала решение. Йоста осторожно предложил оставить девочку у них, но супруга полным горечи голосом ответила: «Ей нужны братья и сестры». И малышка исчезла. Они больше не заговаривали об этом, но Флюгаре так и не смог ее забыть. Если бы он получал крону каждый раз, когда вспоминал девочку, то был бы уже миллионером.
Йоста поднялся с колен. Букет красиво смотрелся в вазе на могиле. Флюгаре также вырвал сорняки и убрал листву. В голове его звучал голос Май-Бритт: «Ты совсем больной на голову! Тратить такие деньги на цветы!» Она не любила тратить деньги на пустяки и всегда говорила, что ей ничего не надо. Йоста жалел, что при жизни мало ее баловал. Надо было дарить жене больше цветов, пока та была жива и могла получать от них удовольствие. Теперь же можно было только надеяться, что там, наверху, ей видно, какие они красивые.
  
Фьельбака, 1919
 
У Шолинов снова был праздник. Дагмар радовалась каждый раз, когда они устраивали свои развлечения. Лишние деньги были весьма кстати, и ей нравилось рассматривать богачей в красивых нарядах. Они жили легкой и беззаботной жизнью. Пили и ели вдоволь, танцевали, пели, смеялись до самого рассвета. Она тоже мечтала о такой жизни, но пока приходилось довольствоваться тем, чтобы подавать еду избранникам судьбы и разглядывать их костюмы и платья. А на этот раз праздник намечался особенный. Ее и другую прислугу утром отвезли на лодке на остров недалеко от Фьельбаки, и весь день лодка сновала туда-сюда, доставляя на этот остров продукты, вино и гостей.
— Дагмар! Принеси еще вина из подвала! — крикнула докторша Шолин.
Девушка бросилась выполнять приказ. Она всячески старалась угодить хозяйке, чтобы не вызвать у нее подозрений. Потому что если бы докторша присмотрелась к ней, то быстро заметила бы все те щипки и страстные взгляды, которыми награждает юную служанку ее муж. А стоило докторше лечь спать пораньше, а гостям напиться допьяна, как доктор переходил к более решительным действиям. После таких случаев он тайком пихал Дагмар банкноты, что было неплохой прибавкой к жалованью.
 
Служанка взяла четыре бутылки и поспешила наверх. Она крепко прижимала их к груди, но вдруг врезалась в кого-то, и бутылки полетели на пол. Две из них разбились, и Дагмар в отчаянии поняла, что их стоимость вычтут из ее зарплаты. Из глаз ее потекли слезы. Она подняла заплаканные глаза на мужчину перед ней.
— Undskyld! [4] — сказал он по-датски, но это прозвучало в его устах как-то неестественно.
Отчаяние вылилось в гнев.
— Что вы творите?! Разве можно вот так стоять прямо перед дверью? — крикнула Дагмар.
— Undskyld, — повторил он. — Ich verstehe nicht. [5]
Внезапно девушка поняла, с кем столкнулась. С почетным гостем вечера — немецким героем войны, летчиком, который отважно сражался в бою, но после поражения Германии стал каскадером. О нем шептали целый день. Говорили, что он жил в Копенгагене, но после какого-то скандала вынужден был уехать в Швецию.
Дагмар во все глаза уставилась на немца. Это был самый красивый мужчина, которого ей приходилось видеть. В отличие от других гостей, он не был пьяным в хлам, и взгляд его был осознанным. Пару минут они стояли так и смотрели друг на друга. Дагмар выпрямилась. Ей было известно, что она красива. Много раз она получала доказательства этого, когда мужчины со стоном восхищались ею, лежа в ее постели. Но никогда раньше она не испытывала такой благодарности судьбе за свою красоту. Не отрывая от нее глаз, летчик нагнулся и начал собирать осколки с пола. Он выбросил их в кусты и, прижав палец к губам в знак молчания, пошел в подвал за новыми бутылками. Благодарно улыбнувшись, Дагмар подошла принять у него вино и тут заметила, что на левом указательном пальце у гостя кровь. Она жестом показала, что хочет посмотреть его руку. Немец послушно поставил бутылки на землю. Рана была неглубокой, но кровь все не останавливалась. По-прежнему глядя летчику в глаза, девушка взяла его палец в рот и облизнула кровь. Зрачки у мужчины расширились, а взгляд затуманился. Дагмар выпустила его палец изо рта и взяла бутылки. Уходя прочь, она чувствовала спиной, что он не сводит с нее глаз.
Патрик собрал всех на кухне, чтобы обсудить положение дел. Прежде всего нужно было проинформировать о случившемся Бертиля Мелльберга. Хедстрём откашлялся.
— Тебя тут не было на выходных, но, может, ты уже слышал о том, что произошло?
— Нет, а что? — спросил Мелльберг, вопросительно глядя на подчиненного.
— В детской колонии на Валё был пожар в субботу. Судя по всему, поджог.
— Поджог?!
— Это пока еще не подтверждено. Мы ждем отчет от Турбьёрна, — пояснил Патрик и после некоторых колебаний продолжил: — Но некоторые улики указывают именно на это.
Он повернулся к Флюгаре, стоявшему у доски с маркером в руках.
— Йоста собирает материал о семье, которая исчезла с острова. Он… — продолжил Хедстрём, но начальник перебил его:
— Я знаю, о чем речь. Все в курсе этой старой истории. Но какое она имеет отношение к настоящему? — спросил он, нагибаясь, чтобы почесать свою собаку — Эрнста.
— Этого мы пока не знаем, — устало ответил Патрик.
Ему надоели эти бесконечные дискуссии с шефом, который в теории был руководителем участка, но на практике всю ответственность перекладывал на его плечи, хотя при этом все заслуги приписывал себе.
— Мы хотим исследовать все гипотезы. Очень странно, что дом подожгли сразу после возвращения домой единственной оставшейся от исчезнувшей семьи дочери.