Ученик лоцмана (СИ)
Как раз один из таких крестов открылся мне справа по бортув полном соответствии с «лоцией», когда я, приблизившись к паре створовых знаков, уже собрался переложить румпель — и в этот самый момент заметил на берегу человека, размахивающего большой белой тряпкой.
Побережья и многочисленные островки Кандалакшского залива, как и морские тропки, их разделяющие — это вам не подмосковное шоссе, где можно, и даже порой показано здравым смыслом пролететь мимо голосующего на обочине человека. Нет, тут порядки другие: если машет кто-то с берега, и не с материкового, а с островка-луды — значит, в самом деле нужно. И твоё дело маленькое: заглушить движок, остановиться и поинтересоваться, в чём дело и не нужна ли человеку помощь. стряслось. Отказывать или требовать плату здесь не принято, хотя если «голосующий» сам предложит что-то (как правило, не в денежном, а в сугубо товарном выражении, скажем, пачку сигарет, банку консервов или полбутылки «беленькой») — не откажутся.
Причины подобного «автостопа» могут быть самые разные: от настоятельной необходимости передать что-то куму в деревне за соседним мыском, до самого настоящего несчастного случая — скажем, лодка перевернулась, напарник ногу сломал, или какой-нибудь приступ аппендицита ни с того, ни с сего свалил человека с ног. В подобных случаях единственная надежда на проходящие мимо лодки и суда, и попробуй только не остановись! Секретов здесь нет, весть о неблаговидном поступке быстро разнесётся по всему побережью, и нарушитель этикета рискует столкнуться с весьма неприятными проявлениями общественного осуждения — от угрюмого взгляда и отказа в мелкой просьбе, до прямого мордобоя. И в любом случае, отношение к вам будет не как к приличному человеку, а как к типу сомнительному и насквозь ненадёжному — чем быстрее уберётся такой отсюда, тем лучше, а пока стоит держаться от него подальше.
В общем, я заглушил дизелёк — дорка не остановилась, а продолжила неторопливо дрейфовать, увлекаемая приливным течением, — выбрался из углубления кокпита и встал в полный рост у низеньких лееров, держась за ванты.
— Тебе чего, дядя? Стряслось что, помощь нужна?
Человек на берегу что-то крикнул в ответ, но что именно — я не расслышал. Ветер к тому моменту уже разошёлся баллов до трёх, и хоть в салме, прикрытой от его бега грядой невысоких островков-луд, движение воздуха ощущалось слабо, сосёнки и кривые берёзки на берегу шумели так, что напрочь заглушили слова. Я поднял к глазам бинокль — на разделявшей нас дистанции в полторы сотни метров «Беркут» со своим десятикратным увеличением позволял разглядеть незнакомца во всех деталях, словно бы я не торчал сейчас на палубе дорки, а сидел напротив него, скажем, за столиком в кафе.
Итак. Крепкий мужчина среднего роста, с тёмным, словно продубленным лицом и короткой шкиперской, на норвежский манер, бородкой, совершенно седой. На глаз ему было лет пятьдесят пять; тёмное, словно выдубленное ветрами лицо не позволяло уверенно определить возраст — с тем же успехом ему могло быть и сорок, и шестьдесят. По внешности — типичный беломорский рыбак, даже, пожалуй, слишком типичный, словно сошедший со страниц книжки. В особенности, одежда — рыбацкие сапоги-бахилы, просторная брезентовая куртка расстёгнута, под ней свитер вроде водолазного, с широким воротником, прикрывающим шею. Больше всего меня удивил головной убор — самая настоящая шляпа-зюйдвестка, как их рисуют в детских книжках про морские приключения — насколько мне помнится, вживую я здесь таких ни разу не встречал. Сигналы в мой адрес он подавал, размахивая большой белой тряпкой — интересно, где только её взял? Если это майка или, скажем, портянка, тогда стоял бы в куртке на голое тело или без сапога… разве что, заранее заготовил, на случай, если кто-то проплывёт мимо? Но тогда логично было бы развести ещё и костёр, чтобы уж точно заметили…
Всё это я додумывал уже на ходу. Подходить к берегу ближе не хотелось. Какие тут глубины я не знаю, а чтобы подползать на дизеле с промерами, нужен кто-то на носу, с мерным шестом — а его-то у меня и не было. Так что я сбегал на нос, сбросил в воду маленький якорь, подождал, когда судно снесёт немного течением, подёргал якорный канат, чтобы убедиться что лапы надёжно взяли дно — и стал спускать на воду надувную лодку. Обычно мы таскали её на буксире, но вчера вечером я поднял посудинку из воды и закрепил на крыше рубки, и вот теперь пришлось повозиться несколько лишних минут. Впрочем, не беда — я убедился, что якорь держит (по-хорошему надо бы отдать и второй, с кормы, ну да ладно, сойдёт и так…) спустил в резинку пару коротких вёсел из дюралевых трубок с пластиковыми лопастями, слез сам и, оттолкнувшись от борта, погрёб к берегу.
Вблизи «голосующий» оказался таким же, как и издали — разве что, получше можно было разглядеть плачевное состояние его одежды, вся в прорехах, причём часть дыр была грубо, но умело заштопана толстой парусной нитью. Дополняла картину печать застарелой усталости на выдубленном морскими верами лице, а когда он протянул мне руку и ответил, я вздрогнул от неожиданности — в речи его явственно угадывался акцент, определить происхождение которого я был не в состоянии. Нам приходилось общаться с норвежскими и шведскими моряками, манера речи жителей страны Суоми тоже была мне знакома — но нет, здесь не было ничего похожего. Акцент был европейским, это да… испанский? Португальский? Может, какая-нибудь экзотика, вроде валлийского или языка Страны Басков? Понятия не имею, но согласитесь: встретить подобную лингвистическую аномалию здесь, на островах Белого моря, да ещё и в исполнении столь колоритного и не похожего на обитателя Пиренеев персонажа — такое способно поставить в тупик…
Сама беседа тоже оставила больше вопросов, чем ответов. Незнакомец не отреагировал ни на одно из названий близлежащих островов или населённых пунктов; все мои попытки узнать, как он оказался на острове, да ещё в столь плачевном состоянии, натыкались на какое-то невнятное бормотание, сводившиеся к повторяемому каждый раз вопросу: «Вы можете забрать меня отсюда, капитан?» Капитаном он упорно именовал меня, и это тоже было крайне непривычно, отдавая каким-нибудь приключенческим романом Жюля Верна или Джека Лондона, но уж никак не беломорской действительностью 1993-го года разлива. Имя своё назвать он тоже не удосужился — всякий раз, когда я спрашивал, он словно бы не слышал, перескакивал на что-нибудь другое.
Странно? Ещё как!
Но все эти странности мало что меняли. Ясно было, что незнакомец, кем бы он ни был, попал в беду, и как бы не потерпел кораблекрушение — в стороне, возле береговых валунов, я заметил измочаленный остов небольшой шлюпки. Что там случилось у него с головой, какие трансформации претерпела психика (всё остальное у него вроде, было в порядке, во всяком случае, на первый взгляд) — это не мне разбираться. А пока — не мог же я бросить этого бедолагу тут, на острове, одного и, похоже, без припасов? Поэтому я прекратил бесполезные разговоры, заявив, что заберу его с собой, на Костьян. Это недалеко, объяснил я, за пару часов дойдём; на острове люди, есть врач, он вас осмотрит, а там решим, что делать дальше.
Насчёт врача — это, пожалуй, громко сказано; Лёшкина жена Катя до поступления на биофак выучилась на фельдшера и даже несколько лет работала в «Скорой Помощи», и успешно закрывала потребности нашего коллектива по части походно-полевой медицины. Пусть отсмотрит моего найдёныша, решил я, а там и в самом деле, видно будет…
Я сделал приглашающий жест, указывая на надувнушку — и тут незнакомец снова меня удивил. Он повернулся к кустам, резко свистнул, и на зов оттуда выскочила небольшая, размером с сибирскую лайку, собака. Она и внешне была похожа на западно-сибирскую лайку — небольшенькая, белая с серо-дымчатым чепраком, стоячими ушками и хвостом, загнутым в колечко. Коротко тявкнув в ответ, собачонка без церемоний запрыгнула в лодку и уселась между банками. На меня она внимания не обратила — один раз только глянула и сразу перевела преданный взгляд на хозяина.