Суд

— Ну, как там было в загсе?
Евгений Максимович отвечал: «Нормально». Все бездумно томились возле стола.
Но съезд гостей продолжался. Многие вручали молодым подарки. Столик, специально для того поставленный, уже был завален свертками.
Пришел Гена, холостяцкий друг Евгения Максимовича, они уединились в дальний угол.
— Давай настроение, — сказал Гена.
— Нормально, — ответил Евгений Максимович.
— Ну, ты даешь. Что же тут нормального? Торжественное заковывание в цепи. Я брошен тобой на произвол… а ты говоришь «нормально»…
— Когда-нибудь надо же? Не подыхать же в одиночку.
— Несолидно, Женя, — до подыхать еще сто верст и все лесом. Скажи уж прямо — дачки захотелось?
— Дурак! — всерьез рассердился Евгений Максимович.
Заметивший это Гена оставил его в покое и вскоре со свадьбы исчез. Жених его исчезновение обнаружит уже во время пира и почувствует себя весьма неважно…
Теща все время и в загсе, и здесь так смотрела на Евгения Максимовича, будто замуж за него выходила она. То глядит нежно, то тревожно, то зло. А то вдруг подошла и поправила ему галстук. За столом она сидела от него по правую руку, была необычайно возбуждена, то и дело, показывая глазами на какого-нибудь гостя, шептала ему в ухо:
— Это бывший сокурсник мужа, замминистра, выскочка… А этот ученый, что-то по электричеству…
Свадьба катилась уже сама по себе, официанты сменяли блюда, убирали пустые и ставили на стол новые, только что откупоренные бутылки. Становилось все более шумно. Иные тосты Евгений Максимович не мог даже расслышать. Какая-то женщина с высокой прической, вставшая с бокалом на дальнем конце стола, говорила безобразно долго, но что она говорила, Евгений Максимович не слышал и стал уже думать о чем-то своем, как вдруг она пронзительным голосом завопила: «Горько, горько!»
Заревела вся свадьба:
— Горько!
Евгений Максимович и Наташа встали и довольно небрежно поцеловались. Когда сели, он сказал ей:
— Ужасно целоваться по приказу пьяной рожи.
— Я этих рож в упор не вижу, — шепнула в ответ Наташа и вдруг рассмеялась: — У тебя вид человека на общем собрании по его персональному делу.
— Так и есть, — рассмеялся он.
— Ничего, во всяком собрании наступает прекрасный момент, когда объявляют, что повестка исчерпана.
Начал говорить лысый, багроволицый толстяк с громовым голосом.
— Натуля, дорогая, — начал он. — Кроме твоих родителей я здесь знаю тебя дольше всех.
Наташа шепнула мужу:
— Это мой учитель из школы.
— Я же помню тебя еще в школьном платье с передничком, — продолжал греметь толстяк. — Рыженькая такая девчушка, смущавшая покой одноклассников и радовавшая своих родителей похвальной прилежностью. Как сейчас помню случай: было это в восьмом классе в последнем семестре. Однажды вхожу я в класс…
Свадьба не слушала оратора, и даже его громовой голос не мешал ей разговаривать о своем, пить, есть, смеяться.
Евгений Максимович слышал только отдельные слова:
— Дисциплина… предметы… урок… Наточка… помню… — Каждое слово говорившего тост точно взрывалось в общем гуле голосов, в звяканье посуды.
Евгений Максимович шепнул Наташе:
— Заседание все-таки затягивается.
— Будь выше этого. Никто отсюда не должен уйти обиженным, а учитель этот глуп как пробка. На его уроках мы делали что хотели, а ниже тройки он никому не ставил.
Наконец над свадьбой прорвалась явно последняя фраза учителя:
— Будь, Наточка, такой, какой была всегда.
Расталкивая гостей своим массивным телом, учитель пробился к невесте, обнял ее, поцеловал чмокливо и принялся кулаком вытирать слезы, настоящие слезы, катившиеся по его сине-багровым щекам и капавшие на лацкан пиджака. Потом он повернулся к жениху:
— А ты, ты смотри, не обижай нашу Наточку. — И тоже полез обниматься.
— Обещаю, обещаю, пробормотал Евгений Максимович, высвобождаясь из-под навалившейся на него туши, пронзительно пахшей потом.
Свадьба все же шла к концу. У Ольги Ивановны был такой вид, какой бывает у организатора удавшейся массовки. И она еще пыталась как-то управлять свадьбой. То стучала вилкой по тарелке и въедливым голосом требовала тишины для очередного оратора, то обходила стол, организовывая новые тосты, то вела какие-то переговоры с официантами, то погружалась в глубокую задумчивость, глядя отрешенно на свою дочь и зятя.
 
Евгений Максимович заметил, что его тесть откинулся на спинку стула и, вертя в руках вилку, сердито смотрел куда-то поверх всех и всего. А то надвинется грудью на стол и уставится в тарелку с давно остывшей едой. А то делает вид, будто внимательно слушает тосты, а на лице такое выражение, будто слушает на деловом совещании оратора, выступление которого ему не нравится.
Выбрав момент, Евгений Максимович тихо спросил его: Семен Николаевич, вы плохо себя чувствуете?
Невельской с трудом освободился от своих мыслей и, наклонившись к зятю, сказал:
— Зимний период на стройке — самый тяжелый, сами знаете, а в понедельник я докладываю министру зимний график работ.
— Министр, надеюсь, дело знает и с ним можно говорить в открытую?
— Как со специалистом — да, а вот как с министром ухо надо держать востро.
— Неужели и здесь о деле? — врезалась в их разговор теща. — Прекратите, люди могут подумать бог знает что. Мы выдаем единственную дочь, ты это понимаешь?
— Что же я должен делать? — рассмеялся Семен Николаевич. — Плакать? Плясать?
На лице Ольги Ивановны возникло непонятное просветление. Она встала и, постучав вилкой по вазе с фруктами, закричала:
— Дорогие наши гости, кто хочет потанцевать, пожалуйста, в соседний зал, там играет оркестр.
Желающие танцевать нашлись и ушли в зал, откуда уже давно доносилось жестяное поскребывание электрогитар.
Свадьба стала гаснуть около полуночи. Уже никто не говорил речей. Оставшиеся за столом гости сбились в группки, вели там свои разговоры, забирая к себе мороженое и кофе ушедших.
Ольга Ивановна уединилась с метрдотелем за официантским столиком. «Интересно, во что обошлось это собрание?» — подумал Евгений Максимович, поглаживая Наташины руки и слыша, как теща въедливо выговаривала метру:
— Этого на столе не было. Я смотрела внимательно. Не было!
— Я устала, — шепнула Наташа.
— Слава богу, это позади, — ответил он.
— А что впереди? — с непонятным вызовом спросила Наташа.
— Господи, вся наша жизнь! — весело воскликнул Евгений Максимович.
Наташа смотрела на него пристально, без тени улыбки.
Но вот зал опустел, и официанты, убрав посуду, стащили со стола скатерть и пригасили люстры, в открытое окно уплывал густой табачный дым, а в зал хлынул холод. Праздник окончен, все выглядело серо, буднично. Но что же сегодня произошло в этом зале? Действительно праздник? Здесь началось счастье Наташи Невельской и Евгения Горяева? Кто знает?.. Могли бы быть философами-предсказателями официанты этого зала, ведь они каждый день тут, то на свадьбе, то на поминках, то на защите докторской диссертации. Но нет, официанты знают немного, им некогда задумываться…
В далеком углу зала тихо беседовали старший официант и администратор зала. Просмотрев итоговый счет и заглянув в какие-то свои записи, администратор сказал печально:
— Что же это получается? Мы сегодня и полсотни не имеем?
Официант только руками развел:
— Вы бы поглядели, как эта мамаша контроль вела, у нее запись заказа лежала возле тарелки, и она каждое блюдо считала. Она же хотела копеечный салат нести на контрольные весы, честное слово. А икру — все розетки лично просмотрела. А коньяк? Звездочки, гадюка, на этикетках считала. А на чай ровнехонько десять процентов, сказала «как в Европе» и еще недодала сорок копеек. Ей-богу, давно такой горькой свадьбы не было!
Администратор тяжело вздохнул, но смотрел на официанта пристально и даже подозрительно. В общем, тут понятие о счастье было свое…
  
Глава пятая
 
Ах, как хорошо было Лукьянчику дома после больницы! Жена — красавица его Таня — устроила ему ванну, сама его мыла, мыла и целовала. А потом угощала его ледяным клюквенным морсом. И тут же позвонил тот самый пресловутый Вязников.