Петля и камень в зеленой траве. Евангелие от палача

– Думаю, что Иосиф Виссарионович, как Фристос, явит чудо: там, в Биробиджане, воскресит он им их любимого Лазаря Моисеича…
Все тихонечко заулыбались, захихикали, и я понял, что песенка Кагановича спета. Такие шутки о действующих членах Политбюро у нас произносят вслух, когда их судьба уже предрешена.
Начальник разведки Фитин задал вопрос о том, как отразится на международном положении эта акция. Он располагает, мол, сведениями, что правительства США и Западной Европы могут предпринять очень решительные меры в ответ на депортацию евреев. Игнатьев уверенно махнул рукой:
– Ничего не будет! Иосиф Виссарионович мне точно сказал, что из-за евреев войны с Западом не будет…
И Минька грубовато подъелдыкнул:
– Фраера всегда боятся жуковатых…
Потом начали обсуждать формально-процессуальную сторону исхода евреев из страны в ссылку и их уничтожение. Здесь главным оратором был Минька Рюмин. Он объяснил, что после проведения казни основных обвиняемых на процессе в крупных городах неизбежно возникнут стихийные погромы, длящиеся в течение недели. Это будет нормальная реакция настоящих патриотов, подлинных граждан, простых советских людей на бандитские действия отдельных изменников Родины – жидов, отравителей, убийц и диверсантов. После этого советское правительство пойдет навстречу пожеланиям оставшихся честных евреев, непричастных к жуткому преступлению, об их добровольном переселении в замкнутую зону для постоянного проживания. Необходимо, чтобы этот исход возглавил какой-то неофициальный авторитетный еврейский лидер…
Слушая Миньку, я понимал дальние прицелы Владислав Ипполитовича Лютостанского. Он не оставил своих надежд убить евреев их собственными руками. А Минька уверенно закончил:
– На этот счет у нас имеются интересные разработки, и я их вам в течение недели представлю на утверждение…
… Я еще был там, на совещании, в многодесятилетней пропасти прошлого, казалось бы, ушедшего, казалось бы, забытого. Я старался их всех смыть из своей памяти. Я боялся, что Мангуст может расшифровать мои воспоминания и сделать из меня мост между прошлым и будущим. Но он отвернулся от меня, достал бумажник, раскрыл его кожаные пупырчатые створки и добыл пачку купюр, и, когда он разъединял склеившиеся новенькие десятки, на столик выпала его визитная карточка из гостиницы. Я не успел рассмотреть ничего, кроме названия – гостиница «Спутник».
Я сделал большой глоток коньяка и предложил своему мучителю:
– Давай разойдемся по-хорошему. Незачем все это вспоминать. Там только тени и призраки. Все это исчезло навсегда. Я пережил их всех, и в этом моя единственная вина перед тобой. А больше на мне вины нету. Я ведь был только солдат этой погибшей армии…
Мангуст молча смотрел в стол, двигая неспешно на полированной поверхности мерцающий фужер с коньяком, потом откинулся на спинку стула, усмехнулся и сказал почти с грустью:
– Когда я разговариваю с вами, то я всегда вспоминаю защитительную речь Фукье Тенвиля.
– А он что, тоже у нас служил? – спросил я.
– Нет, – покачал головой Мангуст. – Фукье Тенвиль не служил у вас. Он был генеральным прокурором Франции времен Великой революции. И этот маленький человек, бывший лавочник, добился гильотины для тысяч людей. Среди них была вся королевская семья, Дантон, Камил де Мулен, Жак Ру, Гебер, Шомет, Кутон, Робеспьер, Сен-Жюст, ну просто всем он отрубил голову…
Я наклонился к Мангусту:
– Ну и что же сказал этот замечательный человек?
– Когда его судили термидорианцы, он объяснил: сюда следовало привести не меня, а начальников, чьи приказы я исполнял… Я думаю, что вы, уважаемый полковник, должны были бы написать это на своих знаменах.
– Мне – не надо! Термидор еще не наступил. А ты меня судить не можешь.
– Я уже говорил вам, господин полковник, что я не суд и определять вашу вину не собираюсь.
– А чего же ты хочешь тогда?
– Я хочу правды! Я хочу узнать, как вы убили рабби Элиэйзера Нанноса.
– Не убивал я твоего деда, – ответил я устало. – Я вообще о нем ничего не знал, это все придумал Лютостанский.
 
– Но переговоры с моим дедом вели вы. Лютостанский его только мучил, – горько вздохнул Мангуст.
Это было правдой. Немало подразузнал он о нашем прошлом, надо отдать ему должное. Этот проклятый жидюга Мерзон, видимо, разболтался там всерьез. То ли они вытрясли из него информацию, то ли его пресловутые муки совести ели? Во всяком случае, правду говорят – жид прощенный, что конь лечёный. Зря я пожалел тогда Мерзона!
Но объяснять это Мангусту было сейчас неуместно. Я лишь сказал, что, мол, да, конечно, переговоры с Элиэйзером Нанносом я вел, но только как старший по званию, притом выполняя приказ заместителя министра государственной безопасности Рюмина.
Мангуст вздохнул и кротко спросил:
– Он же, видимо, приказал вам вести переговоры и с Раулем Валленбергом?
– Нет, он мне не приказывал вести переговоры с Валленбергом. Я их вел по собственной инициативе. И только с целью облегчить страдания вашему народу. Если бы Валленберг принял наши условия, то всем от этого было бы только легче…
Видит Бог – чистая правда! Если бы Валленберг, содержавшийся в нижнем ярусе Сухановской тюрьмы, принял наши условия, всем от этого было бы только лучше. Но он, варяг жидовский, сука скандинавская, еврейский наймит, не принял наших условий, и всем от этого стало хуже, а уж ему-то – в первую очередь!
Больше года его держали в режимном отделении Сухановки. Это было специальное помещение в полуподвальном этаже – нижний ярус. Оно было высотою метра в полтора, и, конечно, зэку валленберговского роста находиться там было затруднительно. Круглые сутки он жил согбенно – когда Валленберга привели ко мне, то он был уже неисправимо горбат. Нижний ярус обладал еще тем замечательным достоинством, что по стенам шли отопительные трубы, к которым нельзя было прислониться, – от них исходило тугое марево смрадного жара. А вместо пола были уложены чугунные решетки, под которыми с нежным шорохом и романтическим журчанием текли сточные воды. Зимой перепад температур между полом и потолком в этих камерах составлял градусов двадцать.
Когда я впервые увидел Валленберга, то невольно обратил внимание, что его руки скрючены жутким ревматизмом. Держался знаменитый герой у нас очень тихо, напуганно, почти затравленно. Но я имел уже некоторый опыт общения с такими тихарями и знал, что сломать его будет трудно, если он сам не пойдет навстречу.
– Вам нужен переводчик? – спросил я его. – Или вы уже освоились и говорите по-русски?
Он готовно покивал головой:
– Да, я могу говорить по-русски. Я много разговаривал по-русски.
– В таком случае мы сможем потолковать с глазу на глаз. О чем бы мы с вами здесь ни договорились, это останется между нами – в случае, если вы примите мое предложение. А если оно вам почему-либо не подойдет, это тоже останется подробностью вашей биографии.
Валленберг смотрел в пол. Он уже научился великой зэковской науке никогда не смотреть следователю в глаза.
– Я вас слушаю, – сказал он тихо, и меня удивило, что в его голосе, во всей его сгорбленной фигуре не было тревожного ожидания перемены судьбы, которое приходится так часто наблюдать у выдернутых из камеры долгосрочников.
– Господин Валленберг, я уполномочен сделать вам предложение. Оно несложно, необременительно и вполне нравственно. Дело в том, что по соображениям государственной безопасности, с одной стороны, и руководствуясь заботой о безопасности еврейского населения в СССР, с другой стороны, принято правительственное решение депортировать евреев в один из отдаленных районов страны для компактного проживания. Это делается в целях сохранения его культурной и этнической общности…
Валленберг еле заметно усмехнулся и мельком полоснул меня взглядом.
– Ах, даже так, – сказал он. – Вы сильно продвинулись…
У меня не было времени и желания устраивать с ним дискуссию, и я сухо отрезал:
– Да, именно так. Вам предлагается определенного рода миссия. Она состоит в том, чтобы вы переговорили с заключенным Элиэйзером Нанносом, который до ареста являлся одним из главных раввинов на территории СССР и носит самозваный титул Вильнюсского гаона. Применительно к цивилизованным религиям это соответствует рангу митрополита.