Петля и камень в зеленой траве. Евангелие от палача

– Цыбиков моя фамилия, Владилен Михалычем прозывают, а на клички обидные Надюшкины вы внимания не обращайте. Она хоть и пустобрешка, а к людям сердцем добрая. И гостям мы всегда рады. С человеком умным, бывалым поговоришь, как воды родниковой напьешься…
Он косолапо загребал, за собой подволакивал свои вялые бледные ступни нищего горожанина. Усадил меня за стол в захламленной кухне, откуда-то выволок замотанную в байковое одеяло кастрюлю, сбросил, обжигаясь, крышку, и вдарил в потолок тугой аромат вареной в мундире картошки.
– Вот, покушаем тепленькой, я ее все берег, душевный жар ее для Надюшки сохранял: придет-то невесть когда, вся зазябшая, а горячая картоха – первое дело для здоровья!
Маленькая голова, небрежно оклеенная рыжеватым пухом, костистые узкие плечи, выросшие прямо из отеклого пуза, и весь этот случайный навал нелепых членов был сооружен на базе громадной задницы, под которой мешкотно шевелились пухлые белые ступни. Клянусь, это был чистый кенгуру! Жлобский трущобный кенгуру, отловленный на пустынных помойках Дангауэровки.
Обкусанные куски хлеба, две селедочные головы, кровяная каша томатных консервов в давно открытой жестянке. Я грел руки, перебрасывая в ладонях горячую дымящуюся картофелину.
– Сдавай, что ли, – буркнула Надька, и непонятно было, кому она это говорит – мне или своему Кенгуру в футболке.
Но Цыбиков уже мчал к столу, как дорожный каток, переваливаясь на круглых глыбах окороков, подшаривая неверными копытами – нес в руках три граненых стакана, протирал их на ходу сальным краем своей лондонской майки. Мигом наструил в посуду водку из початой нами еще на Венере бутыляки и сел сбоку, смирно, поджав коротенькие ручки под наливную вдовью грудь. И посмотрел Надьке в глаза преданно. В мире животных, одно слово.
Надька подняла стакан, повернулась ко мне:
– Давай царапнем за Владиленчика! За мужа моего незаконного, за сожителя моего драгоценного, за душу его голубиную. Очень я его люблю!
– И я очень тебя люблю! – заверил я Кенгуру. – Ты мне сразу на сердце лег… У меня тоже душа голубиная!
Еще не пролетел в глотку кипящий шарик водки, а Кенгуру уже совершил ко мне тяжелый неуклюжий прыжок, беременный предстоящими объятиями, поцелуями, неслыханным братанием и слиянием в экстазе дружбы.
– Без рук! Без рук! – закричал я трагически. – Брудершафт на дистанции! Мы еще не проверили наших чувств!
Надька захохотала:
– Ох, Пашечка, удалой! Ну и сволочной ты мой!
Отогнанный Кенгуру грузно взобрался на стул, редко моргая налитыми веками, смотрел на меня с печалью. Вот уж действительно: Валдай – пряжка на ремне меж двумя столицами.
 
 
…Полпути, ползабот, лошадей замен,
 
И ночной постой, и вина разлив,
 
И хозяйская девочка,
 
Обязательно – целочка…
 
 
Забурилась во мне водка, заходила по жилам, и даже досада моя утекать стала. В конечном счете черт с ним, с пропадающим пистоном. Когда я был молодым, все мы истово верили в миф, будто бы мужику на целую жизнь отпущено ровно ведро спермы. Вот и распределяй его как хочешь: или в молодости все его разбрызгай, или в зрелости струхни со смаком, или до старости пущай оно в тебе киснет. Не знаю, откуда пошел по свету гулять этот научный факт, но, скорее всего, рожден он был психологией вечной карточной системы, всегдашнего рационирования продуктов питания и промтоваров. Я, во всяком случае, подтвердить этот медицинский феномен не могу.
Может быть, от крепкой нашей деревенской породы или оттого, что получал всю жизнь продукты питания в закрытых распределителях сверх всяких норм, а может, еще почему-то, но мое ведро оказалось не на жалких двадцать четыре фунта – вековой стандарт, а разлилось в пивную бочку, полную плещущей во мне студенистой медузьей влаги. Мне ее до смерти не спустить, перламутровую мою плазму жизни, зеленовато-серую молоку с вульгарно-греческим названием «малафья».
 
«Сперматозавр», как однажды подхалимски заметил Актиния…
Черт с ним, с несостоявшимся сбрызгом! Все равно в мире нет блага и разумения. Мой бы семенной фонд передать профессору Даниэлю Петруччио, он бы в своих пробирках вырастил такую «Красную бригаду», что эти итальянские недоумки их от почтения в дупу целовали бы!
Пропади он пропадом, неудавшийся мой пистон! Мне, как художнику слова, знакомство с Надькой и наклевывающаяся дружба с Кенгуру – важнее! Ну правда же, ведь не трахом единым жив человек?
– …у меня есть друг, турок он, – молол что-то Кенгуру.
– Кто-о?
– Турок, Курбан его кличут. Из Туркмении он, из города Мары, – пояснял расслабленный.
Надька с посеревшим лицом сидела напротив, болтала лениво ногой, таращила сонные глаза, чтобы веки не слипались.
– Устает она, бедная, – жалел Надьку муж незаконный, сожитель Цыбиков. – Жизнь больно трудная стала… Сердце у меня за нее болит… Она – моя хобба…
– Выпьем! – предложил я.
Кенгуру трудно плюхнулся с табурета на свои опухлые конечности, проворно сдал нам еще по полстакана.
– У меня есть вот какая мысель… – заблекотал он. – Вот в чем мысель: чтобы люди лучше понимали друг друга… Хочу выпить, чтобы люди добрее были…
– Молодец, Цыбиков, – поощрил я его. – Толковая у тебя мысель! Значит, дернем по рюмцу за взаимопонимание. Гражданка Вертипорох, вы чего притихли?
– Да ну вас к фигам… Устала я чего-то… – Посмотрела на меня своими широко разведенными глазищами, усмехнулась и глотанула из стакана. Поморщилась, плюнула на пол, пальчиком пьяненько погрозила мне. – Мой цветочек опыляется ночными бабочками…
А Кенгуру докладывал мне жарко:
– Друг у меня есть… Художник… Говорят – он гений… Картину красивую недавно нарисовал. Называется «Изнасилование»… Ее, жаль, пока не покупают… Говорят, подождать надо. Сейчас, мол, этого не поймут…
Я закурил сигарету, уселся поудобнее. Мне, конечно, правильнее было бы домой ехать. Но с этими животными было тепло и уютно. Да и не поймать сейчас под дождем в середине ночи машину. Лучше здесь посидеть.
– Кубинские сигареты любите? У меня есть несколько пачек… Нет, я сам не курю – это у меня для коллекции. У меня и икра есть… Запас: красная и черная, по одной банке… А у вас виски есть?.. Нет?.. Жаль! У меня есть… Венгерские виски, «Клуб-69» называются… А Шекспир дореволюционного издания есть?.. Жаль… С платиново-хромированными клише? Нет?.. А Джона Локка тоже нет? Это плохо… Я его за иллюстрации ценю…
Кенгуру работал в режиме невыключенного, всеми забытого магнитофона. Я не сомневался, что через какое-то время щелкнет реле автостопа и он, к сожалению, замолкнет, погаснет индикаторная лампочка его белесого бессмысленного глаза. Он любил меня сейчас искренней любовью самодеятельного артиста, бенефисирующего перед благодарным внимательным залом. Я был человек-публика. Целый зал. Аудитория. Весь мир, с которым он жаждал поделиться своими ценными жизненными наблюдениям.
И обнаженный актерский нерв подсказывал ему, что надо торопиться, надо успеть сказать побольше, потому что сценический триумф может в любой момент кончиться. Устанет человек-публика, например. Потухнет свет. Или дремлющий антрепренер этого авангардистского театра гражданка Надька Вертипорох всех прогонит к едрене-фене. Бездна пакостных опасностей поджидает вдохновенного артиста.
– …я летом в кемпинге работал… сторожем… Ну, насмотрелся всякого… Иностранцы – со всех континентов… С Кубы… Болгарии… даже с Вьетнама… Бабы все тощие. Это понятно – недоедают… Жрут одни садвинчи… Это разве еда? Кружевцо из хлеба и листочек колбаски… А красоту для них в кемпинге настроили невиданную, прямо сады Семимирады… Иностранцы нас опасаются… в одиночку не ходят – только целой контингенцией…
Кенгуру гудел страстно, радостно, он испытывал наслаждение, близкое к половому.
– …и с Надюшкой у нас жизнь непростая… Как в книге, есть такой рассказ, его по телевизору не так давно показывали… «Хамелеон» называется… там тоже профессор взял на воспитание девушку с улицы… А она высоко пошла…