Плененная невеста (ЛП)

— Как я могла забыть? — Катерина отворачивается и снова смотрит в окно.
Трудно сдержать гнев и разочарование, которые, как я чувствую, кипят прямо под поверхностью. Я хочу Катерину, сейчас больше, чем когда-либо, и я достаточно осведомлен о себе, чтобы понимать, что ее упрямый отказ, вероятно, во многом способствует этому. Я не привык не получать то, что я хочу. Этого почти достаточно, чтобы заставить меня пожалеть о женитьбе на ней. За годы, прошедшие после смерти Кати, мне удалось обрести внутренний покой, который в значительной степени пришел от того, что я избегал романтических связей с кем бы то ни было. Страсть, гнев, споры и секс, сильные взлеты и еще худшие падения моего первого брака… все это я решил оставить позади. Я думал, что женитьба на такой женщине, как Катерина, поможет мне сохранить этот мир. Она родилась в этой жизни. Она знает правила, ожидания. Она была бы послушной, податливой, подходящей. Я верил во все это, когда требовал, чтобы Лука отдал ее мне, и да, небольшая часть меня тоже желала ее, взяв ее, я почувствовал бы больше, порыв потребовать женщину и получить ее в свои руки. Но она оказалась ни тем, ни другим. И это почти заставляет меня пожалеть, что я не сделал другого выбора, за исключением того, что я все еще хочу ее. И она выполняет самые основные принципы того, что я от нее требовал по-своему.
Она собирается выносить моего ребенка, и ей хорошо с моими девочками. В конечном счете, это все, что мне от нее нужно, даже если это не все, чего я хочу. И когда я думаю о Кате и моем первом браке и смотрю на бледное лицо Катерины и сжатую челюсть, когда она смотрит в окно, я знаю, что мне нужно действовать осторожно. Катерина, возможно, чертовски расстраивает меня, но я не хочу, чтобы ее постиг тот же конец. Я не хочу, чтобы наш брак довел ее до такой точки, я не уверен, что смог бы снова почувствовать такую ответственность. И последнее, чего я хочу в мире, это чтобы мои дети потеряли еще одну мать. Я уже видел, как Елена потеплела к ней, даже если Аника остается упрямой.
Я мог бы попытаться соблазнить ее. Я наблюдаю за ней краем глаза, пока мы едем, и обдумываю эту идею. Я подумываю о том, чтобы завести с ней роман, приносить ей вещи, которые ей могут понравиться, обращаться с ней нежно, с привязанностью и даже любовью, какой бы фальшивой она ни была. Я подумываю о том, чтобы подразнить ее, соблазнить ее, заставить ее хотеть меня до тех пор, пока она не сможет больше ни секунды оставаться вне моей постели.
Но мы договорились не лгать друг другу. И я не из тех людей, которые подделывают вещи, чтобы получить то, что я хочу. Я просто беру их. Это означает, что у Катерины есть несколько месяцев, чтобы все было как ей хочется.
А затем мы все сделаем, как хочется мне.
КАТЕРИНА
Я не могу этого сделать. Это моя первая мысль, когда я просыпаюсь на следующее утро, Виктор уже ушел, простыни на его стороне кровати, где он спал, смяты. Я переворачиваюсь на другой бок, утыкаясь лицом в подушку, пытаясь остановить слезы, но не могу. Виктор сделал мне мой первый укол прошлой ночью, и его вряд ли можно было назвать нежным. У меня было некоторое представление о том, чего ожидать. Тем не менее, я не ожидала, что почувствую такое явное унижение, когда задеру свои пижамные шорты, обнажая изгиб своей задницы взгляду Виктора, пока он готовился нанести мне удар.
Я почти ожидала, что он воспользуется этим, попытается прикоснуться ко мне каким-нибудь интимным способом, но он этого не сделал. Он только что вонзил укол в мою плоть, не слишком нежно, и я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови, отказываясь доставить ему удовольствие от болезненного звука, который хотела издать.
Я выбрала это, напомнила я себе. Так что не заставляй его думать, что ты сожалеешь об этом.
Молчание между нами стало почти постоянным, холодным и натянутым. Наши взаимодействия становятся натянутыми даже тогда, когда мы находимся рядом с персоналом или детьми. Трудно притворяться счастливой супружеской парой, когда презрение между нами двумя растет с каждым днем, и даже Виктор, кажется, устал от этой шарады. Он приходит на ужин каждый вечер, но все его внимание сосредоточено на Елене и Анике. В любое другое время, когда он дома, он проводит в своем кабинете как можно больше времени.
 
Что касается меня, то я чувствую себя именитой няней. Я знаю, что сейчас от меня ожидают, что я уже встану, оденусь и помогу Ольге собрать детей в школу. Но, кажется, я не могу заставить себя встать. Я зарываюсь лицом поглубже в подушку, позволяя себе немного всхлипнуть раз, другой, а затем глубоко, судорожно вдыхаю, пытаясь взять себя в руки. По крайней мере, сегодня у меня запланирован обед с Софией, это первый раз, когда я выхожу из этого дома, за исключением приема врача. Напоминание об этом дает мне необходимый импульс, чтобы сесть. Я провожу рукой по лицу, пытаясь вытереть слезы, и иду в душ, чтобы подготовиться и посмотреть, что нужно сделать до встречи с ней.
Хотя, на самом деле, ничего не поделаешь. У меня нет никакой цели в этом доме, кроме помощи с Аникой и Еленой. К тому времени, как мне удается выйти из душа, заплести мокрые волосы в длинную косу, перекинутую через плечо, и надеть джинсы и белую футболку, Ольга уже одела их, накормила и отправила в школу. Я вижу, что она думает об этом по ее неодобрительному взгляду, когда она проходит через столовую, пока я ем свой завтрак, чувствуя себя потерянной за длинным столом, который пуст, кроме меня.
— Мистер Андреев ожидает, что вы будете той, кто позаботится о детях, скорее раньше, чем позже, — говорит она, останавливаясь у стола и ловя меня с ложкой овсяных хлопьев на полпути к моим губам. — Я знаю, вам нужно время, чтобы привыкнуть к этой новой роли. Но я не их мать, миссис Андреева.
Я тоже. Мне хочется возразить, видя строгое, почти бабушкино выражение на ее лице. Но правда в том, что я была бы не прочь быть для них матерью. То, что они потеряли свою, разбивает мне сердце, и от меня не ускользает, что, если бы их мать была все еще жива, меня бы здесь не было. Но я точно не знаю, что делать. Елена быстрее ко мне привязывается, но я не знаю, как за ней ухаживать. У меня нет никакого реального опыта общения с детьми, по крайней мере, в такой обстановке. И я не знаю, как преодолеть стены Аники, потому что все они действительны. Она потеряла свою мать, и ее отец пытался заменить ее кем-то, совсем на нее не похожим. Я могу понять горечь Аники.
Виктор предложил мне попытаться установить с ними связь через потерю моих собственных родителей, но это тоже кажется трудным. Я не знаю, готова ли я поделиться этим. Я почти не говорила об этой потере даже Софии. Я не знаю, готова ли я поделиться этим с детьми, детьми, у которых возникнут вопросы, детьми, с которыми мне придется осторожно, на цыпочках, обсуждать подробности смерти моих родителей.
Нет, я не думаю, что я готова к чему-либо из этого.
— Я делаю все, что в моих силах, — тихо говорю я. — Как вы и сказали, я приспосабливаюсь.
Ольга смотрит на меня неодобрительно.
— Я так не думаю, миссис Андреева. Катерина. — Она произносит мое имя с отвращением, ее акцент усиливается. — Я говорила Виктору, что он должен жениться на русской женщине. На той, кто знает свое место здесь. Но он настоял на тебе. Он настаивает, чтобы я демонстрировала уважение к тебе при девочках. Поэтому я стараюсь. Но девочек сейчас здесь нет, Катерина, и я скажу тебе, что, по-моему, со стороны Виктора было неудачным выбором привести тебя сюда.
Я чувствую, как что-то сжимается в животе, жгучая кислота поднимается к горлу. Я хочу выплюнуть в ее адрес все, что угодно, всевозможные гневные выпады о том, что я тоже не хочу здесь находиться, что я думаю о русских и о том, что они сделали с моей семьей и другими за эти годы, что я чувствую к Виктору, и к ней, и ко всем в этом забытом богом доме. Но вместо этого я медленно откладываю ложку, делая глубокий вдох, когда встречаюсь с ее ледяным взглядом голубых глаз.