Степан Разин (СИ)
Продав ещё одну колоду карт, я купил разный пигмент для красок. Синий и красный были очень дорогими, даже дороже золотистого, который делали не из настоящего золота, а из «мышиного». Что это такое, я не знал, но слышал и раньше, что существует такой минерал, который принимается золотоискателями-дилетантами за золото. Он хорошо перемалывался в пыль.
После этого мои карты стали красочнее, и они стали продаваться за пятьсот серебряных монет, то есть — за пятьдесят персидских золотых аббаси. Но я придумал рисовать не карты с голыми девушками, что меня утомляло морально и физически, а виды на реку Волгу с кораблями и лодками. Хотел присовокупить к пейзажу фортификационные сооружения Астрахани, но подумал, что это может не понравиться наместнику или даже царю.
Зато речные волны и закат, постоянно разных оттенков, мне удавались великолепно. Причём, я рисовал акварелью, и картинки из под моих кистей вылетали, как пирожки из пирожкового автомата. Картинки-пейзажи тоже стоили немалые деньги, и к возвращению Тимофея у меня скопилось почти тысяча золотых аббаси и около тысячи монет серебра.
* * *[1] Шамшир — основной тип персидского меча. Это изогнутый меч с тонким лезвием, которое почти не заостряется до самого кончика. Изначально персидские мечи были прямыми и обоюдоострыми. Изогнутые сабельные клинки центральноазиатского происхождения начали появляться в Персии в IX веке. Клинки шамширов узкие, но достаточно толстые. Эфес простой и лёгкий с простым перекрёстием и навершием, изогнутым в сторону лезвия. Металлические детали эфеса иногда декорировались резьбой, инкрустацией или эмалью, но гораздо чаще встречаются простые эфесы без украшений. Шамшир носили лезвием вниз, подвешивая к левой стороне пояса на двух ремнях
[2] Остан — административная единица в Персии.
[3] Скопец — оскоплённый, т.е. с удалённым половым членом.
[4] Тугра — каллиграфическая подпись султана или шаха.
Глава 14
Когда Тимофей увидел сундук, заполненный золотыми и серебряными монетами, он едва не сел там, где стоял. А когда узнал, как мы заработали такие «деньжищи», то, вероятно, разочаровался в выбранном им жизненном пути.
Он так и сказал:
— А голову-то тогда зачем подставлять под меч? Ведь деньга сама в руки падает!
Я промолчал и не стал ему говорить, что это не так-то просто, рисовать так. Ведь не каждому дано… Я, наоборот, поддакнул и сказал:
— А представь, ежели такими картинками разрисовать, допустим, тарель. За сколько её тогда можно будет продать?
— Ха! Такую тарель хозяин на стену повесит. Кто ж с такой тарели станет есть? Только царь-государь, если только.
— Пусть вешает. Нам то что. Можно и дырку специально сделать с обратной стороны, чтобы можно было вешать на стену.
— Сам, что ли рисовать станешь? Уместно ли?
— Могу обучить мастеров. Наладим щепной промысел[1] и станем расписывать по-своему. Можно и попроще виды писать. Цветы всяческие.
Про матрёшек я пока не стал говорить. Тимофей и так был ошарашен.
Как только Тимофей с пятьюстами казаками прибыл, так сразу Астраханский наместник прислал своего гонца с приглашением отужинать, как говорится, чем Бог послал.
Мы с Тимофеем взяли сундук с подарками, привезёнными из Персии и как шах с шахёнком, отец и мне привёз обновки, отправились к наместнику. Слонов только не было.
Кстати, в Астрахани хоть слонов не было, зато индусы присутствовали. Аж целое индусское посольство. Правда, сидевшее в ожидании царской воли в Астрахани с зимы. Очень колоритные индусы. Чёрно-синие лицом, в огромных чалмах и серьгами в носах и ушах.
Тимофей при встрече с наместником развел руками и с поклоном сказал:
— Извиняй, господин, но зипунов в этот раз мы с Персов не брали, торговлишка была скудной, а потому и подарки от нас скудны. Прими и не побрезгуй.
В сундуке оказался дорогой парчовый с золотом халат подбитый каким-то мехом, кинжал с самоцветными каменьями, пара пистолей, шкатулка, вероятно хорошо пахнущая, так как нюхал наместник её долго и остался, судя по всему, подарком доволен.
— Готовы ли ехать в Москву, Тимофей Иванович? — спросил наместник, когда они с атаманом поговорили о пяти сотнях казаков, прибывших в Астрахань.
— Кхе! — кашлянул Тимофей в усы. Ему понравилось, что наместник назвал его по имени и по отчеству. — Сам не поеду, ибо обещался учинить сыск воровских казаков по Волге-реке. Фрол, сын поедет, товар повезёт. Это ежели ты не отступился от своей поездки в Москву. Может и ну её, эту поездку?
— Никак не можно, — покрутил головой наместник. — Пришёл от царя приказ доставить срочно твоего сына под светлы очи царя Михаила Фёдоровича.
Репнин подошёл к сундуку, стоящему у окна, и, открыв, достал сложенный в конверт лист бумаги плотно исписанный убористым почерком.
— Не уж-то сам царь Михаил Романов писал? — подумалось мне. — Да, вряд ли. Дьяки и за царя пишут и за своей подписью отправляют.
Я ещё не до конца понимал происходящее со мной. Глубокое прошлое не укладывалось в голове. Я всё ещё жил, словно во сне или в бреду. То, что это не кома, я уже понял, но принять то, что меня закинуло в семнадцатый век я не мог. Хотя… Казаков, Астрахань, наместника я уже, фактически, принял. Но царь! Это же совсем другое дело! Мысль о том, что я могу увидеть настоящего царя, перехватывала моё дыхание, как только я к ней возвращался и сердце сразу начинало биться словно лошадь, сразу взявшая в карьер.
— Тут много чего мне о других делах писано, а о твоём, Тимофей Иваныч, Степане сказано следующее… Э-э-э… Вот…
— И того казака Степана Разина Тимофеева сына, что назвался братом шаха персов Аббаса сына Сефия и внуком шаха Аббаса сына Худабендиева от евоной дщери Дилрас Бану доставить в мой дворец на Москве-реке в Кремле незамедлительно со всеми бумагами и пергаментами, что есть у него в доказательство его правды.
Наместник почему-то посмотрел не на меня, а на Тимофея.
— Свезло тебе, Тимофей Иванович! Ох и свезло! Не сказали тебя тоже везти, значит пытать не станут. Расспросил я посла шахского и узнал у него, что была такая дщерь Аббаса Дилрас, а куда делась, посол не ведает. С мужем, дескать, пропала. Правда, кто ейный муж был он тоже не ведает. Но, сказывал, воин был знатный. Многих побил, тогда, Аббас, жалуется. Об том и написал я царю-батюшке. А ещё написал, что ты, дескать, проявил усердие и привел в Астрахань ажно пять сотен казаков, для войны с воровскими калмыками.
Тимофей склонился довольно низко.
— Благодарствую Борис Александрович. И прими в знак благодарности моей скромный дар в пять сотен персидских золотых.
Наместник в удивлении вскинул брови. Про золотые Тимофею намекнул я и попал с ними прямо в десятку.
— Золотые? А говорил торговлишка хилая.
— Это здесь Степан расстарался. Был у него тут свой товар, им и торговал.
— Знаю я его товар, — сказал, хмыкнув Репин. — Карты игральные с девками голыми твои казаки продавали. И где только взяли⁈ Кто у вас такой умелец девок голых писать? Галеры со стругами на реке — то хорошие рисунки. Весьма лепые. Сам купил одну. На доску приклеил и на стену повесил. Пошли покажу.
Наместник встал, вышел из пиршественного зала, где мы ужинали за большим столом, позвав нас с Тимофеем ладонью. Вышли и мы. То была спальная комната наместника и на самом видном месте висела моя картинка с корабликами, нарисованными акварельными красками на белом картоне примерно третьего форматного размера.
— Жене в Москву отправлю, — сказал Репнин.
— Тут рамка нужна. Как вокруг окон в теремах делают для украшения. Резные такие…
— Наличники, что ли? — спросил Репнин.
— Во! Точно! Наличники! — сказал я.
— Да-а-а… Пожалуй, с наличниками будет справнее. Можно и ставеньки сделать. Открыл, а там за окошком Волга со стругами, ладьями и персидскими галерами.
— Оригинально, — подумал я. — А в этом что-то есть. Оттого и рамка появилась, наверное.