Шелк аравийской ночи
С наступлением темноты кованые ворота всегда запирал заботливый Джейкоб, но Джонатан открыл их еще вечером, когда относил сумку, так что Майя с легкостью проникла на улицу. Там, всего в нескольких шагах, ждал освещенный спереди двумя фонарями закрытый экипаж с двумя лошадьми и угрюмым кучером – вода ручьями стекала с его шляпы и пальто-балахона. Джонатан открыл дверцу экипажа, где сидел Ральф, забрал у Майи сумку и уложил ее в ноги. Майя бросилась Джонатану на шею.
– Спасибо, огромное спасибо, – прошептала она и поцеловала его в щеку. Его лицо было влажным и соленым на вкус, и она не знала, чьи это слезы смешались с дождем – его или ее.
– До свидания, береги себя, – хрипло ответил он и еще раз крепко прижал ее к себе, прежде чем помочь забраться в экипаж.
Просунувшись через Майю, Ральф схватил Джонатана за руку.
– Спасибо, Джо, я этого никогда не забуду.
Джонатан кивнул.
– Только хорошенько за ней приглядывай, а то я тебе устрою!
По лицу Ральфа пробежала ухмылка.
– Слово чести. Увидимся в Уолмере!
Джонатан захлопнул дверцу и поднял на прощанье руку, кучер щелкнул поводьями, и экипаж тронулся вверх по Блэкхолл-роад, в сторону пригородных полей.
Майя откинула капюшон и посмотрела в заднее окно, наблюдая, как удаляется Джонатан: долговязый силуэт под светом фонаря у стены. Словно он держал вахту, освещая заблудшим душам путь домой. Только когда экипаж повернул и в окошке воцарилась ночная тьма, Майя повернулась на тугом кожаном сиденье и выпуталась из влажной накидки. Ральф терпеливо ждал, пока она обратит на него внимание. Они долго смотрели друг на друга, две тени в темном экипаже. Потом Майя почувствовала, как руки Ральфа осторожно ощупывают ее лицо, словно он ослеп и хотел убедиться, что это действительно его возлюбленная. Он целовал ее в лоб, в щеки, в губы, словно благодаря, и она сразу забыла всю боль прощания. Майя скользнула к нему в объятья, согреваясь его теплом, а дождь, барабанящий по крыше, монотонный грохот колес телеги и стук копыт нагнали на нее сон. «Мы вместе – теперь все хорошо… Все хорошо… Хорошо…»
Они оставили позади башни Оксфорда, проехали сонный Саммертаун, устремляясь все глубже в ночь, по направлению к Бирмингему, где на следующее утро собирались сесть в поезд и отправиться на север, к шотландской границе, в Гретна-Грин.
Часть II
Глаз Аравии
Остерегайся дыма внутренних терзаний,Однажды пламя вырвется наружу,И сердце рвать, как можешь, избегай:Мир содрогнется от твоих стенаний…1
Ни один порыв ветерка не тревожил ровной поверхности воды, и даже бриз не мог подарить пассажирам на палубе желанной прохлады. Воздушный поток от самого парохода «P&O», казалось, мгновенно рассеивался в неподвижном влажном воздухе. Наступил один из тех майских дней, какими так печально известны тропики: замерший, безмолвный, давящий. В абсолютной тишине лишь слышалось, как бирюзу моря с шипением взрывал киль да равномерно ухала паровая машина. По обе стороны тянулся берег, пустынный и скалистый, сверкавший в раскаленном воздухе. Над шелковистой поверхностью воды просвистел косяк летучих рыб – они несколько раз с хлопаньем коснулись ее, чтобы, одна за другой, снова исчезнуть.
Майя подошла к Ральфу, вставшему у поручня, обняла его сзади и прильнула щекой к плечу. Она долго смотрела на мужа из-под узких полей соломенной шляпы, стараясь что-нибудь понять по его неподвижно застывшему лицу, обращенному к берегу. Теперь он часто бывал в таком настроении: молча размышлял о чем-то с горькой усмешкой на губах, и Майя знала, чем были заняты его мысли.
Надежды на повышение не оправдались. Просьбы о снисхождении, как и уверения, что впредь он дисциплины не нарушит, оказались тщетны. Его безукоризненная до сих пор репутация не помогла, как и рекомендательные письма из Бенгалии и Равалпинди. В Лондоне к лейтенанту отнеслись сурово и настроили против него полковника стрелковой бригады. Сразу после прочтения письма Ральфа из Гретна-Грин в Шотландии тот принял решение: перед вступлением в брак лейтенант Ральф Уильям Крисхолм Гарретт не поставил в известность новое начальство, а подобное нарушение армейского порядка, пусть и относительной формальности, непременно должно быть наказано. Именно сейчас, во время войны, солдатам непростительно давать волю чувствам, а следует подчиняться военным приказам. Тем более солдатам вновь прибывшим, которым только предстоит включиться в жизнь полка. Перед лицом грядущих сражений с русскими не следует проявлять мягкость!
Беглый взмах пера еще до начала службы перечеркнул имя Ральфа Гарретта в списке членов полка, а заодно – его мечту о стрелковой бригаде и славных военных сражениях. О возвращении в корпус разведчиков тоже не было речи. Его место быстро заняли, и начальство хотело преподать урок остальным. Если бы разлетелись слухи, что лейтенанту сошло с рук своеволие, другие солдаты, недолго думая, могли последовать его примеру. И что дальше: пропуски утренней линейки, трусость перед врагом, дезертирство?
А потому лейтенант Ральф Гарретт получил приказ «немедленно и без проволочек» следовать для несения службы в гарнизоне Аденской гавани. Аден стал для британских солдат чем-то вроде штрафной колонии. Он находился у границ гигантской Османской империи, был отделен от Африки лишь узким проливом и окружен многочисленными султанатами, дружественными и не очень. Ральфу четко дали понять – любая задержка будет рассматриваться как прямое неповиновение. Поэтому у них не было возможности отправиться к его семье в Глостершир или заехать в Кент, попрощаться с Джонатаном.
– Это ведь временно, – прошептала Майя и погладила мужа по плечу, в очередной раз пытаясь утешить его.
– Надеюсь, – отозвался Ральф, но его голосу недоставало уверенности.
– Все не так плохо, – обнадеживающе сказала она, – в конце концов, у нас есть мы!
Ральф посмотрел на Майю и сжал ее руку, слабая тень улыбки пробежала по его губам.
– Ты права. Смотри, вон Баб-эль-Мандеб! – воскликнул он и указал на выступающий в море голый мыс и лежащий перед ним остров. Там так близко сходились африканское и аравийское побережья, что поверхность воды волновалась и пенилась. Баб-эль-Мандеб – «Врата Слез», перевела Майя, пользуясь запасом арабских слов, и ее охватил холодный озноб, хотя на палубе было очень жарко.
Раздумывала она недолго, когда решала, поедет ли с Ральфом в Аден. Снова стучаться в двери Блэкхолла, виновато опустив голову, было столь же немыслимо, как и появляться на пороге дома в Монпелье в качестве незнакомого всем члена семьи. Ее место рядом с Ральфом, пусть и не в Индии – она вовсе не считала Аравию разочарованием, во всяком случае, эта страна казалась ей куда более привлекательной, чем лагерь на Балканах.
В изумлении стояла Майя на палубе под ночным темно-синим небом Средиземного моря, сливающимся на горизонте с чернильной поверхностью воды, и смотрела на звезды, такие сияющие и яркие, каких никогда не увидеть на английской земле, на морских курортах Брайтон и Торки, где семья Гринвуд провела не одно лето.
Майя бы с большим удовольствием задержалась в пути, чтобы сойти на берег и увидеть Вечный город – Рим, охряные, терракотовые и оливково-зеленые оттенки Флоренции, Сиенну и Перуджу, оживленный Неаполь и, возможно, Искью, скалистый остров со старинной крепостью Арагонского замка, зеленеющий лимонными рощами, инжирными и гранатовыми деревьями, живописные руины средневекового дворца в Салерно и чудесные голубые гроты Капри – места и пейзажи, известные ей лишь по рассказам о детстве Ричарда, теплым воспоминаниям отца и цветным гравюрам в его кабинете. Как и Греция, где, казалось, в каждом камне таится что-то от загадочных богов Олимпа.
