Проводник
Почему же здесь все так сложно, думал я, поднимаясь с дивана. Почему нельзя просто побухать пару дней, а потом все прибрать, решить вопрос с работой и жить как все добрые люди? То какой-то бродяга ночует в подвале, а потом бесследно исчезает, то какая-то бабка разводит истерику. Неравен час, как сюда завалятся тринадцать гномов с волшебником и увлекут меня в какое-нибудь безумное путешествие. В общем, самое лучшее, что я в тот момент смог придумать, так это налить тете Марише стакан воды. Из-под крана.
Старушка, когда я неловко ткнул ее плечо стаканом, вдруг успокоилась, глубоко вздохнула, убрала руки от лица и, нахмурившись, неожиданно спросила:
— Водопроводная?
Меня удивил не столько этот вопрос, который своей внезапной обыденностью показался мне неуместным, сколько абсолютно невозмутимое лицо старушки. Без единой слезинки в ясных, не покрасневших глазах. Можно было подумать, что она выплакала всё раньше, когда была ещё молода, а сейчас рыдала сухими, как сама скорбь, глазами. А может она и не рыдала вовсе, а только прикидывалась. Чтоб завладеть инициативой. Все еще разыгрывает дебют. Хочет сбить меня нелепым вопросом.
— А что? — спросил я с вызовом, сделав вид, что оскорблен.
На самом деле местная водопроводная вода порядочно отдавала хлоркой и была невкусной. Я ее пить не мог. Это я понял еще в тот раз, когда мы останавливались у тетки перед армейкой. Врезалось в память. Привык к колодезной или ключевой. Ну в армии, конечно, пил всякую, но там выбора не было. А здесь родниковой воды нет. Можно было, конечно, из чайника налить. Там вроде бы нормальная вода была. Еще от тетки осталась. По крайней мере, я с утра чай пил и не заметил, что что-то не так. Но когда тетя Мариша разрыдалась, я как-то растерялся и не сообразил сразу. А тетя Мариша оказалась привередливой.
— Воняет шибко, — заявила старушка совершенно искренне.
— Да не очень-то уж и воняет, — начал упрямиться я.
— А кто это к тебе вчера приходил? — неожиданно переключила она тему.
Я сначала даже не понял, что она у меня спрашивает:
— В смысле?
— Кто, говорю, к тебе сюда приходил?
Ну все! Тетя Мариша перешла в наступление. Начало за ней. Сейчас будет меня разносить, если ее вовремя не пресечь.
— А это, между прочим, мое дело! — чуть громче и грубее чем надо заявил я, почувствовав, как краснеет моя шея. Так всегда происходит, когда нервничаю или завожусь. В армейке постоянно все ржали после обстрела или засады. Кто белый, кто зеленый от страха, а я красный. Как будто стесняюсь, что жив остался.
— В подвал пускал? — пропуская мой ответ мимо ушей, продолжила допрос тетя Мариша, которую, похоже, нисколько не смутил мой тон.
— Может и пускал, а что? И как Вы вообще об этом узнали?
— Запах учуяла чужой. Внизу ещё. У входа в подвал. На лестнице не так сильно, а в квартире его вообще нет.
Учуяла? Что это вообще значит? Как собака что ли? Такой ответ в очередной раз сбил весь мой воинственный запал.
— Что Вы сделали? — спросил я совершенно спокойно и даже сам удивился такой перемене в голосе.
— Я очень хорошо запахи слышу, — пояснила старушка, — может, конечно, и не так хорошо, как Шура. Но мне больше-то и не надо. И что этот твой квартирант, заплатил?
— В смысле? — слегка опешил я, не ожидая такого поворота событий. Что бабуля и запах золота чувствует? Хочет, чтоб я с ней поделился? Что ей вообще от меня надо? Уж не в сговоре ли она с ночным гостем?
— Оставил тебе золото?
— Послушайте, тетя Мариша, Вы зачем сюда пришли?
— Нет, ты сперва ответь…
— Это не Ваше дело! — грубо оборвал я ее.
— Значит, оставил. Один или два?
— Так, Вам, наверное, пора… Нам не о чем разговаривать.
— Значит, два! — старушка вытаращила глаза и театрально прикрыла ладонью рот.
— Ну что еще такое? — устало спросил я.
— А то, что он вернется!
— Ну а мне-то что? Вернется и вернется. Это мое дело.
— Так-то оно так, — вдруг согласилась тетя Мариша, — только вот обратно он может не один прийти!
— Это Вы меня пугаете что ли? — начал снова заводиться я.
— Господь с тобой, милый! — как-то очень естественно и искренне сказала она. — Не пугаю, а предостерегаю!
— Ну там видно будет. В армии чай, не только бляху чистил!
— Ты не понимаешь! Он оттуда может кого-нибудь вывести!
— Откуда «Оттуда»?
— Ты заслонку поставил?
— Какую заслонку?
— В печке. Горнило закрыл?
— Не помню, да какое это имеет значение?
— Послушай, Илья, — обратилась она ко мне вдруг по имени, — дело очень серьезное. Я тебе попозжей все растолкую. Пойдем быстрей вниз, проверим, пока не поздно! Горнило нужно закрыть!
С этими словами старушка вскочила и довольно резво направилась к выходу. Ничего не понимая, я пошлепал за ней, незаметно прихватив с собой нож. На всякий случай. Вдруг весь этот спектакль — обычная ловушка?
— Одевай тапки! — бросила она мне и кивнула в сторону вешалки. — Так быстрее будет.
Я посмотрел в указанном ей направлении и увидел под вешалкой несколько пар синих резиновых тапок. Такие нам в армии выдавали. Я их два года таскал, с собой забрал и на дембеле так и не сносил. Они до сих пор живы. В рюкзаке у меня томятся. Только подошва тонюсенькой стала. Пока я вспоминал про тапкины приключения, тетя Мариша уже выскочила в коридор. Я быстро запрыгнул в тапки и последовал за ней.
Выйдя из квартиры, я увидел, что в коридоре уже горит свет, а бабуля на всех парах несется вниз. На первом этаже я ее догнал.
Дверь в подвал была прикрыта. Она внимательно осмотрела дверь, и я заметил, как расширяются и сужаются ее ноздри. Точно! Нюхает!
— Вроде бы успели, открывай! — крикнула она.
Я покачал головой, на всякий случай отставил правую ногу назад, сжал нож и левой рукой тихо толкнул дверь. Дверь открылась также легко, как и раньше, показав черное нутро подвала. За дверью никого не было.
Я стал спускаться первым, прислоняясь спиной к стене, чтобы одновременно иметь возможность наблюдать и за бабкой, и за лестницей. Включив свет на лестнице, я выдохнул. Никого. Я пошел вниз, а бабуля осталась наверху.
Спускаясь, я поймал себя на мысли, что оказался в довольно глупом положении. Мало того, что не совсем понятно, зачем я, абсолютно добровольно и в трезвом уме, лезу в подвал. Да еще и рискую быть здесь запертым. Хорошо, что в подвале есть окно, через которое можно выбраться наружу.
Спустившись вниз, я судорожно включил свет и снова выдохнул. В подвале никого не было.
— Тут никого! — крикнул я.
Бабуля ловко спустилась вниз и, не сказав мне не слова, подошла к печке, несколько раз вдохнула, засунув голову в шесток, а затем взяла прислоненную изнутри заслонку и закрыла ей горнило. Распрямившись, она улыбнулась, показав между золотом один не в меру большой желто-коричневый зуб. Отвратительный клык.
«Какая все-таки мерзкая бабуля», — подумал я. Она же, отряхнув руки одну о другую, весело сказала:
— Ох, батюшки, успели. Пойдем теперь, милок, я тебе все расскажу!
Новый слой краски
Признаться честно, я такой суматохи и неразберихи не встречал с учебки. К нам тогда новый замком роты пришел. Капитан Лапшин. Мы его между собой кептен-Джеком прозвали за его холеный внешний вид и безбашенность. Он с контузией был. Получил её еще в 90-х где-то в Абхазии. Поэтому, наверное, жутко эмоционально нестабильным был. Когда он в части находился, все вокруг превращалось в сплошную нервотрепку. Никто ничего не понимал, все бегали как умалишенные, точь-в-точь как тетя Мариша сейчас, и постоянно всем прилетало. Выйти на орбиту [1] было в порядке вещей.
Курс молодого бойца у нас в лесах проходил. А этот случай произошел перед самым моим переводом в часть. Нам поставили задачу, какой-то лесок зачистить. Зашли мы в лес, наш взвод занял позиции, а затем стал медленно продвигаться вперед. А Лапшин между взводами носится и дрючит всех почем зря. То слишком близко друг к другу идем, то слишком далеко, то быстро, то медленно, то не пригибаемся. В общем, нервяк в роте начался порядочный. А потом четвертый взвод почему-то оказался на наших позициях. Не целиком, а пара бойцов. Обходили какой-то завал. А тут Лапшин, откуда ни возьмись, появился. Увидел он их. И крышу у него сорвало окончательно. Он так орал матом. Я все детство матерился, а тут даже меня покоробило. Кому-то врезал из бойцов. Я вообще подумал, что он сейчас их перестреляет. Реально причем испугался…