Проводник

— Вы предлагаете мне квартиру продать? — опешил я, чувствуя, что меня просто разводят.
— Ну почему же сразу квартиру, — нетерпеливо развел руками мой защитник, — есть же и другое имущество. Гараж, например. Он должен прилично стоить.
— Нет, я пока не готов к таким решениям, — объявил я.
— Это, конечно, Ваше дело, — учтиво согласился адвокат, — но подумайте хорошенько! Еще раз повторяю, положение у Вас очень серьезное! Статья-то нешуточная. Если до суда дело дойдет, помочь будет уже очень проблематично, лучше сейчас попытаться все разрешить.
— Но я ведь не виноват, — чуть ли не закричал я, убеждая то ли себя, то ли адвоката, — я никого не убивал! За что мне оправдываться?
— Это понятно, — ответил адвокат, — в общем, думайте. Если решите, можем всегда вернуться к этому разговору, а сейчас пойдемте к следователю, он приглашает на допрос.
После этих слов адвокат сложил все свои бумаги обратно в чемодан и, так и не спросив меня о случившемся, бодро направился к двери. Было понятно, что бесплатно он абсолютно ничего делать не собирается, и я понуро поплелся за ним. Конвойщик, до этого не проявлявший никакого участия к происходящему, поспешно поднялся, пропустил меня вперед и замкнул шествие. Так мы переместились в кабинет следователя.
Всю дорогу я твердил себе: «Будь осторожен. Будь осторожен!».
  
Невеселая песня 
 
Кабинет следователя был скучным и очень похожим на тот, из которого мы только что пришли. Желтые стены со следами начинающегося упадка, навесной потолок с лампами дневного света, линолеум, протертый под стульями. Стол, приставленный к окну, был завален папками, бумагами и какими-то опечатанными конвертами. Монитор компьютера возвышался над этим беспорядком с неумолимостью гильотины.
В экран, не выказывая никаких эмоций, слегка щурясь, смотрел следователь. Он как будто не замечал нас и изредка барабанил пальцами по клавиатуре, небрежно поставленной на какие-то документы. Сразу было видно, что следователь не сидит без дела.
Заставив нас подождать несколько секунд, следователь внезапно отвлекся от своего занятия и кивнул мне в сторону стула. Я сел. Адвокат расположился на стуле рядом с тумбочкой, на которой без всякого намека на уют стоял электрический чайник, пара чашек, банка с растворимым кофе и целлофановый пакет с печеньем. Конвойный остался у двери. Опер в кабинет не заходил.
— Ну что, все обсудили? — спросил следователь, посмотрев на адвоката.
— В общих чертах, — кивнул мой адвокат.
— Можно начинать?
— Да, подзащитный готов.
И понеслось. Первым делом мне сообщили, что я задержан по подозрению в убийстве Кати, показали протокол задержания, объявили, что теперь я подозреваемый, и меня будут допрашивать. И тут меня накрыло:
— Вы что нашли ее? Она умерла?
— Что Вы имеете в виду? — осторожно спросил следователь.
— Вы нашли Катю? Её тело? — я чувствовал, как голос мой срывается и к горлу покатывается твердый сухой комок безысходности.
— То есть Вы признаете, что она умерла? — сощурившись уточнил следователь.
— Нет, — ответил я, и тут шквал навалившихся на меня эмоций моментально утих.
Я понял, что ошибся. Катино тело не находили. Все в порядке. Она жива. Я вдохнул полную грудь воздуха и спросил:
— Почему вы завели дело по убийству, если не знаете, умерла Катя или нет?
— На этой случай есть инструкции, которым мы следуем, — довольно доброжелательно пояснил следователь, — в инструкциях написано, в каких случаях следует возбуждать уголовное дело по убийству. Есть признаки, указывающие на совершение преступления в отношении без вести пропавшего. Вот смотри сам: объективные предпосылки того, что Екатерина собиралась куда-нибудь уехать имеются? Нет! Она про это никому ничего не говорила. Видимых причин куда-нибудь уезжать у нее не было. Родственников за пределами Владимира у нее тоже нет. Это нам ее мать подтверждает. Куда ей ехать?
Оснований полагать, что она сменила место жительства, также нет. Все ее вещи, включая зубную щетку, паспорт и одежду остались по последнему адресу ее пребывания. У тебя в квартире. После новогодних праздников у нее начинается сессия, экзамены. Прогуливать нельзя, можно лишиться стипендии. Причин уезжать в этот период, никаких нет.
 
После этих слов, следователь, извлек откуда-то огромную белую чашку, на которой был изображен он сам с большущей щукой в руках, и, причмокивая, сделал приличный глоток, как бы ставя тем самым увесистую точку в своих рассуждениях. Запахло кофе.
— Пойдем дальше, — внезапно продолжил он, — Екатерина ничем серьезным не болела. Следовательно, возможность какого-нибудь внезапного приступа, от которого она скоропостижно скончалась или впала в беспамятство, крайне маловероятна. В городских больницах ее нет. В морге тоже.
Помимо этого, вот уже трое суток, как о ней нет никаких сведений, хотя у Екатерины имеется сотовый телефон! Который, кстати, не отвечает. А ты, ее сожитель, за это время не подал заявления о безвестной пропаже человека, хотя по логике должен был это сделать. Ведь она тебе почти что жена. А с учетом того, что у тебя нет ни внятного алиби, ни здравых пояснений по поводу того, при каких обстоятельствах вы с ней последний раз виделись, вывод напрашивается сам собой!
Следователь сделал еще один степенный глоток из своей литровой фото-кружки, после чего убрал ее куда-то за монитор и подвел итог:
— Все это указывает, что Екатерина Миронова стала жертвой преступного посягательства. А, по совокупности имеющихся данных, единственным и, главное, очевидным подозреваемым в этом преступлении являешься ты. Так что во время допроса подумай, стоит ли морочить нам голову. Все равно мы все выясним. Это дело времени. И техники!
После такого обезоруживающего монолога представителя государственной власти мне не оставалось ничего другого, как смириться с неизбежностью знакомства с камерой предварительного заключения. Такого опыта у меня еще не было. В армейке самое большое наказание, какое у меня было — наряд вне очереди. На губу не сажали. До армейки судимостей, само собой, не было. Была пара приводов. Один раз даже в обезьяннике ночь проторчал. Но это все не то. Как будто в шкафу заперли. С дверцей из оргстекла.
После объяснений следователь обыскал меня. Без особого энтузиазма. Оно и понятно, ничего особенного у меня не было. Сотовый телефон у меня еще на улице забрал Малаш, и сейчас его тоже внесли в протокол. Потом начался допрос. Те же вопросы. Те же ответы. Ничего нового. Следователь периодически разочарованно покачивал головой и потихоньку прихлебывал из своей гигантской кружки. Адвокат откровенно скучал, смотрел в окно и два раза отказался от предложения испить кофе. Конвойный стоял с каменным лицом. Когда все это закончилось, я расписался в протоколе и встал.
— Ну, думай! — сказал мне следователь, одновременно кивком давая понять конвойному, что я теперь его головная боль.
— Ну, думай… — сказал адвокат, изобразив на лице уверенность в том, что мое дело не такое гиблое, как мне могло показаться, но требует определенных вложений.
В конце концов, конвойный меня вывел из кабинета следователя. В кабинет тут же залетел Малаш, который, казалось, все это время проторчал под дверью в ожидании окончания следственных мероприятий.
Путь до дежурного уазика прошел для меня как в тумане. Настолько я был подавлен таким разворотом событий. Я даже не заметил, как залез в обезьянник. Только когда затарахтел движок, а из кабины водителя донеслась песня Цоя, я внезапно пришел в себя.
«Странно, — подумал я, — раньше Цой казался мне, если не задорным, то, по крайней мере, жизнеутверждающим. А здесь, за решеткой, его песни воспринимаются иначе. Более грустными что ли, более правдивыми. Какая-то бесконечная безнадега…»
Поглощенный такими мыслями, я даже не заметил, как пролетело время в дороге. Меня привезли в изолятор временного содержания в какую-то промышленную зону. Водитель не стал глушить машину. Музыка все также звучала, и я, вылезая на улицу, попрощался с Цоем, со свежим воздухом, с хмурым небом, со свободой. Играй, невеселая песня моя.