Трудно быть феей. Адская крёстная (СИ)
— Все, что угодно, моя королева, — жадно ловя взор феи, прошептал Ждан, и для убедительности прижал руки к своему сердцу, что тяжело ухало в груди.
— Ах — взмахнула Амбрелла длинными ресницами и словно золотая пыльца слетела с их кончиков и разнеслась в стороны светлячками. — Помоги мне, мой принц. Спаси лес от зла.
— Кто обидел мою королеву?! — грозно рыкнул Ждан, не сводя с неё горящего взгляда. — Не сносить ему головы!
— Кто-кто, да уж не конь в пальто! — не выдержав накала страстей, громко фыркнула Чомора. — Соловей-разбойник, будь он не ладен!
ГЛАВА 2. Соловей-разбойник и Горынья Змеевна
Соловей-разбойник — для любимой жены Солушка, а для близких друзей Сол — возлежал в гнезде, что соорудил по старой памяти на семи дубах Вечного леса, аккурат возле подножья горы Живун. Листал книжицу со сказами о себе, злодеюшке, бороду пощипывал да слегка посвистывал. Так, чтоб ветерок понимался, да обвевал, от жары спасая. Тоскливо было на душе у Соловья: столько лет с женой своей разлюбезной душу в душу жили, трех деток нарожали и на тебе, из терема выгнала. Да не просто так, а с вещами со всеми. И ладно б в сундуки-мешки уложила и в сенцах поставила. Помирились когда, сам бы в палаты занес. Так нет же: на глазах у всей челяди вышвыривала кафтаны-штаны с рубахами из окон супружеской опочивальни, губы поджав и яростно глазами сверкая.
«Лучше б орала да кляла, — протяжно вздохнул Соловей, переворачивая страницу. — Так бы твердо знал: поорет и перебеситься, оттает — домой пустит. А тут… Э-э-х!»
Бывший разбойник захлопнул книгу и в сердцах отшвырнул ее от себя. Тяжелый фолиант вылетел из гнезда и шлепнулся прямо на голову лисы-разведчицы из королевской разведроты. Лисица взвизгнула и метнулась напролом сквозь наваленный бурелом, справедливо опасаясь гнева Соловья, которому до Аука надоели шпионы королевы Амбреллы. Как, собственно, и все желающие выкурить его из гнезда и либо отправить восвояси, либо спустить на землю в цепях и сдать в одно из ближайших королевств, где в любом царском сыске на него по три десятка уголовных дел заведено и по три пожизненных срока назначено. А в пяти-десяти богатейших государствах за него и вовсе награда царская объявлена: каменьев драгоценных отсыпят по весу его буйной головушки. А коли кто догадается и тело его бездыханное сыскарям сдать, тому еще и золотишка перепадет пару пудов.
Соловей лениво свистнул в след хвостатой сквозь зубы, придавая ускорение. И, с кислой улыбкой наблюдал, как растопырив лапы и отчаянно махая хвостом из стороны в сторону, рыжая белкой-летягой перелетала через поваленные деревья.
«Эх, ску-учно! — тоскливо засвербило в мыслях. — А дома, поди, Змеевна пирогов напекла, квасу холодного из погреба достала, яблочек моченых…»
Живот просунулся и квакнул надсадно, требуя всего вышепередуманнаго. Соловушка почесал бороду, потер живот, перекатился пару раз с боку на бок, разминая залежавшуюся спину и, кряхтя, поднялся на ноги. После вчерашнего посвиста разбойничек разжился снедью мясной да бочонком пива. Слухами зима полнилась, да не так быстро. Потому и ходили до сих пор селяне и паломники к горе Живун воды набрать из источника внутри пещеры да травы-муравы пособирать лечебной.
Те, кто издалека забредали, хорошо упакованными приходили: в мешках и разносолы находились и сладости, к которым Соловей к старости пристрастился. Да и золотишко обнаруживалось в потайных кармашках, чай в дальней дороге без денег никак. А банкам и дорожным чекам нынче люди не доверяли. Вон по весне лопнул банк «МММ» — три медведя по-простому. Держали его Марья Потаповна, Михайло и Мирон Потыпычи — два брата и сестра. Денежек с народа собирали целый год, обещая великие прибыли. И поначалу исправно те проценты выплачивали. А потом в одно прекрасное утро взяли да слились в южные края, что по ту сторону моря-океана.
А вкладчики с пустыми кубышками остались. Сыскари с ног сбились да толку-то, медведей и след простыл. Вот теперь чешет репу министр финансов короля Ересея Похмелевича что делать, да как разбушевавшуюся чернь успокоить и деньги в казну вернуть. Соловей сыто ухмыльнулся в бороду, дожевал кусок грудинки в прикуску с горбухой каравая, запил пивом. Он-то вклады свои со счетов медвежьих поснимал через полгода, крепко помня слова покойного батюшки: «Жадность полуверица сгубила». Потому в наваре остался и ни медяка не потерял. А челяди, боярам да князьям жадность глаза застила, вот и погорели они все, как один.
Соловей спрыгнул на землю, подобрал книжицу, перелистал страницы и вытащил закладку. Вздохнул протяжно, оглянулся по сторонам — не видит ли кто — и торопливо поцеловал карточку. И показалось ему, что Горынья Змеевна слегка бровки свои расхмурила и вроде как улыбается краешком губ свои сахарных.
Дочь Змея Горыныча была чудо как хороша. Русая коса толщиной с молодой десятилетний дубок ниже пояса, плечи широкие, бедра крутобокие, брови вразлет, ветреная челка, нос-курнос, веснушки золотыми приисками по щечкам румяным. Глаза что твое море сине-зеленые. А уж грудь-то, грудь! Не чета некоторым.
Ох, любил Соловей Одихмантьев сын, славных дочерей русичей, более всех жен на свете. Потому и любушку себе румяную да светловолосую приглядел. Хоть до сих пор и удивлялся: ну от кого у страшилища трехголового такие дочки-красавицы уродились. Тесть молчал, тайну не сказывал, про мать девочек не рассказывал. Даже ядреный самогон на мухоморах бабы Яги за столько лет не помог: на крепкий узел завязал свое змеиное жало батюшка, и молчит, как немой на допросе.
Соловей сердито засопел, отгоняя образ тестюшки и всех прочих некоторых, что ввели во искушение. Прошелся до бурелома, поднял столетний поваленный дуб, открывая проход на поляну перед пещерой. Осмотрелся-огляделся, никого не обнаружил и зашел внутрь горы. У дальней стены отвалил камушек и достал вещицу, замотанную в кожу выделанную, непромокаемую. Зачерпнул ковшиком воды из источника, напился от души, отер от капель усы с бородой и вышел на свет божий. Возле входа присел в ветвях выкорчеванного дерева, уложил на камень перед собой поклажу и развернул.
Белоснежное блюдо сверкнуло на солнце и пустило зайчика, голубая каемочка подмигнула разноцветными бликами, яблочко наливное прыгнула прямо в руку соловью-разбойнику. Установив тарелку, запустил фрукт по кругу. Вскоре донышко задрожало и показало картинку.
— Батя, ты? — прогудел басом кто-то по ту сторону средств волшебной связи.
— Я, кто ж еще, — ворчливо ответствовал Соловей-разбойник. — Ну, как там у вас? Как мать. Как сестры?
— Матушка рвет и мечет по-прежнему, на охоту ускакала на дальние озера. Лук свой богатырский со стены сняла, — прогудел старший сын и наследник Чудо-Юдо Соловеич.
Соловушка крякнул и в затылке почесал: не бывало такого сто лет в обед, чтоб супружница дареное отцом оружие снимала. Да еще и в даль такую из терема умелась.
— А поехала на чем? — уточнил Соловей.
— Так на буланом, батюшка. Сама цепи с него поснимала, водой ключевой напоила, вскочила в седло, только их обоих и видели. Земля сутки дрожала от топота копыт, три дня солнышко не видать было за пылевым столбом.
Закручинился Соловей-разбойник еще больше прежнего. Нет, не простила его любушка, да и простит ли теперь — неведомо.
— Как сестры? По добру ли, по здорову ли?
— Все в здравии. На днях к Пельке сваты приходили, да я их отправил восвояси: ни отца, ни матери дома нет. Так ревет теперь белугой, дурында.
— Кто такие каких родов-земель?
— Дык, с новых земель, что за морем-океаном лежат. Ни роду, ни племени здешним свахам неизвестного, — пожал сажеными плечами в блюде старший сын Чудушка. — Ты-о там как, батюшка? Может, надо чего? Так я примчу-привезу.
— Всего в достатке, — махнул рукой Соловей. — Не утруждайся. Стариной тряхнул, буйную молодость вспомнил. Всего вдосталь, не пропаду, — потеребил бороду, почесал в затылке. — Ты вот что, пошли соколиков тайно за матушкой присмотреть, не обидел бы кто. Все мне спокойней будет. Пусть поохотиться, дурь-то выкинет. Глядишь, вернется подобрей, так и сообщи мне сразу. А я уж с дарами-подарками на поклон приду, мириться-каяться.