Россия распятая
«Политика каганата осуществлялась в интересах торговой еврейской диаспоры, извлекавшей огромные прибыли из работорговли и Великого шелкового пути, пролегавшего через земли Хазарии».
«Славянские земли в IX-Х веках стали для иудейских купцов источником „живого товара“. Русские рабы и рабыни во множестве отправлялись в страны исламского мира, где юноши высоко ценились за здоровье и силу, а девушки – за красоту. Но главная цель славянской политики Хазарского каганата была иной. Собственно, этих целей было две. Ближайшей – являлось всемерное политическое и военное ослабление русского государства, его превращение в младшего партнера и данника, чьи войска можно было бы с успехом использовать против ненавистной православной Византии. Конечной же целью было разрушение Киевского славянского княжества с последующим включением его земель в состав каганата или создание еще одного иудаизированного, подобно Хазарии, государства на торговом пути „из варяг в греки“. Такой исход сделал бы евреев финансовыми и торговыми господами всего евроазиатского пространства – от границ Китая до Пиренейского полуострова».
ИЗ ДНЕВНИКОВ СТУДЕНТА АКАДЕМИИ
Теперь я вновь возвращаюсь ко временам моей юности, когда, вернувшись из очередной поездки на Волгу, я снова с головой погрузился в напряженные будни борьбы за овладение мастерством, за крепость духа. Мне было тогда восемнадцать! Я заканчивал Художественную школу, а потом вскорости поступил в Институт имени И. Е. Репина Академии художеств СССР.
* * *…Вокруг шумела жизнь, звенели капелью синие весны. Мы любили, страдали, проводили бессонные ночи в спорах, жадно проглатывали книги, много ездили по стране, делая для себя захватывающие дух открытия, которые потрясали нас всей противоречивой сложностью человеческого бытия и наглядно убеждали в справедливости слов Достоевского, что нет ничего фантастичнее реальности.
Я каждый день с утра до вечера работал в академических аудиториях и последним выходил из старой – такой роскошной и уютной библиотеки. Мне, как, впрочем, и всю жизнь, сопутствовало чувство тревоги и одиночества, отразившееся в моих дневниках. Прочитав по прошествии многих лет большую тетрадь в картонном переплете куда я записывал некоторые размышления, наблюдения и факты, я решил, что они могут представить интерес как документ тех лет, когда я был студентом.
Как это время отражалось в моей душе? Привожу некоторые из сохраненных моей женой дневниковых записей.
* * *25 сентября 1950 г.
Нужно стараться брать сразу главное, т. е. делать отбор, брать наиважнейшие переломы формы (подчеркивать их, «как великие старики» – мастера прошлого), изучить череп. Решил рисовать только череп, пока не научусь рисовать его во всех ракурсах. Натюрморт. Рисовать. Быть независимым. Гнуть везде свою линию. Хватит копаться в себе. Мои летние этюды очень хороши (В целом). Головы отвратительны. Читать литературу. История философии (французская и русская).
29 октября 1950 г.
Как страшно что никому нельзя верить до конца! Почувствовал свою одинокость – это даже хорошо. Думать и писать… вот и все.
21 ноября
Очень тяжело и больно все ворошить в себе. Это потом Я напишу. Главное – сила духа. Об этом думаю.
8 апреля 1951 г.
Решил снова начать дневник. Дело в том, что я очень одинок. Это очень странно и не странно… Пришел к выводу, что я замечаю людей и люблю их за то, что отражаюсь в них, – если отражаюсь хорошо… Хочу вести дневник для оценки, как бы для собеседника, может быть, как пишет о себе Делакруа, – «я стану лучше от этого»…
Теперь о главном: сейчас у меня кончилась старая боль, связанная с М. Войцеховским, с тем, кто был для меня всем, т. е. другом во всех фазах. Как страшно психическое заболевание!
Теперь, когда я встретил его, я, помню, дрогнул. Трепет прошел по коленям… и все. Умерло или может возродиться заново? Он первый должен прийти, а я посмотрю, чем он стал.
Мне нужны умные собеседники, открывающие горизонты. Как важен разум. Хладнокровие. И я не написал главное – о работоспособности. Я за это время упал. Почему? Мой новый друг Ю. Егоров – он сам по себе обыкновенный, с немного вывернутой психикой, но у него есть вот то, что я мечтал бы иметь, – воля к победе.
Результат для него не играет той огромной роли, как для меня. Он сидит и тупо-напряженно делает, делает.
* * *Я вообще не способен к рассуждению и логике. А форма – сплошная логика… И в то же время отчего-то чувствую себя выше многих, почти всех, с кем я имею дело (из сверстников). Виновато ли в этом мое пресловутое обаяние? Настороженность и поклонничество до известной степени окружающих? Но если мне не о чем говорить с моими соучениками, то мне неинтересно то, что волнует их. Это все кажется мне не то, «типично не то». Сегодня я почувствовал еще раз, что жизнь требует сил и огромной ответственности за себя, свои поступки. Собранность! Меня безумно нервирует шум, вечный шум в этой темной квартире, крики, голоса. Надо раньше вставать и раньше ложиться… Поминутно мучает ужас выхолащивания души. Нужно иметь свое внутреннее миропонимание. Это главное.
11 апреля 1951 г.
Пришел к выводу, что мне все-таки нужно учиться у Мыльникова. Был у него. Начатые пейзажи – жидко, с нагрузкой. Он сам довольно сух, с «черт знает откуда привязавшейся икотой». Говорит о том, что «что» – нам говорит природа, а «как» – мастера. Дышит ими. Портреты в духе Ван Дейка, – все они начаты очень хорошо, но музейно. Это, мне кажется, не совсем хорошо.
Ему у меня больше всего понравился все-таки этюд «Наблюдение», правдивее остальных (а он в духе скорее передвижников – Сурикова).
Оставил пить чай, в разговоре стал более мягок, т. е. задушевнее. Говорил, что главное – это понимать то, что делается у нас в стране, и помогать этому чем можем – искусством.
Я говорил, «да-да». Мне хочется узнать поглубже его. Либо он мастер, натасканный по Эрмитажу, – и все, либо настоящий художник… «Нет большого мастера, который бы не копировал» – от Репина до Ренуара.
Жена – балерина. Споры о том, что опыт не передается и т. п. Я говорил, желая растормошить М. Умно-мальчишески рассказывал о себе и т. п. Говорят, что он читает библию. Хочет (вернее, я хочу) сходить в Эрмитаж со мной «как-нибудь». И «как-нибудь» показать свои академические работы…
Помнить одно, главное. Мыльников – Мыльниковым, а мое «я» – художественное и ученическое – должен быть я сам…
Сейчас научиться рисовать. О контурах. Они – все, прав Делакруа.
18 апреля
Утром СХШ. Рисовал и писал, стараясь что-то сделать… Думал о Репине, о непосредственности и о Веласкесе.
Вечером делал композицию – писал немцев с Виктора. При переделке своего немца с движением Виктора почувствовал вдруг радость, прилив сил – попал, попал! Мазал до 9 часов, не обращая внимания на весенние стоны птицы и натурщицы Гали.
Вечер. Пуссен в Академии. Дивный ритм и законченность. Подумать об этом. «Публичка». Гете. «Поэзия и правда». Мне, очевидно, сейчас нужно читать. Или это всегда нужно. Такой покой, такая доброжелательность, такая ясность с образами. У него так непохожа жизнь. Грубо думал: вот его бы в наше время с борьбой за кусок хлеба, в трамвай бы его. «Людям свойственно забывать добро». Но в то же время всего заполняет покой и тихая радость, что я живу.
19 апреля – четверг
Утром СХШ. Писал, ища страсти и забвения, как праздника. Что-то вышло… 8 часов. Дочь Шаляпина (Дом писателей, по протекции Зои Ал. Никитиной).
Слезы иногда вскипали, а сердце щипало. Вот они выразители всего народа – Суриков, Репин, Шаляпин, Горький. Картины Волги сменяли одна другую… А Шаляпина трогательно закончила речь о Волге. В ее каюте грузчик заметил фото «знакомого артиста»… Собравшиеся грузчики просили «написать отцу поклон от казанских грузчиков», которые помнят и любят Шаляпина.