Тайна жизни: Как Розалинд Франклин, Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик открыли структуру ДНК

На самом деле поводов для тревоги было предостаточно. Ни Вайсс, ни Лэпп не одобряли легкомысленных поступков молодого нахала, а стипендиальный совет имел все основания отклонить его запрос. Чтобы успокоить страсти, Сальвадор Лурия 20 октября написал письмо (о чем он в тот же день сообщил Уотсону), в котором принял на себя полную ответственность за этот переход, утверждая, что именно он его организовал, и извиняясь за то, что забыл уведомить вашингтонских чиновников. Лурия представил Уотсона просто «мальчишкой», на которого он сам и Дельбрюк возлагают большие надежды в новых направлениях исследования репродукции вирусов и биологических макромолекул. Далее в письме Лурии пошла «ложь во спасение»: мол, работа Уотсона в Кембридже двинет вперед вирусологическое исследование, которое тот проводил в минувшем году, и Уотсон будет работать преимущественно под руководством Роя Маркема, изучающего вирусные нуклеопротеиды и вирус желтой мозаики кормовой репы в Институте паразитологии Молтено, а не в Кавендишской лаборатории {444}. Таким образом, действия Уотсона оказывались продиктованы его стремлением к обучению, которое может сделать его более ценным специалистом {445}. Притом Лурия связался с Маркемом и убедил его подыграть, от чего тот был не в восторге, но тем не менее пообещал не противоречить {446}. И Джеймс, уверенный, что Маркем не выдаст, написал в Вашингтон пространные разъяснения полезности работы с Перуцем и Маркемом одновременно {447}.
Уловка сыграла свою роль. 22 октября Вайсс написал Уотсону, что теперь понимает: план заниматься молекулярной биологией в Кембридже совпадает с другой работой по вирусным нуклеопротеидам, которая будет проводиться в Институте Молтено и более тесно связана с направлением, которому Уотсон до сих пор следовал. В том же письме Вайсс запросил больше подробностей по обращению Уотсона, включая предполагаемую дату отъезда из Копенгагена {448}. Однако Джеймс уже уехал из Дании, и письмо Вайсса пришлось пересылать ему в Англию. Решив, что хитрость Лурии отлично сработала, Уотсон преждевременно успокоился вплоть до 13 ноября, когда получил очередное письмо от Вайсса, на сей раз с отказом, причем в нем не было ни доброжелательности, ни снисходительности, – иными словами, Вайсс «не купился» {449}.
В этом мраке был светлый луч. 29 октября из Национального фонда детского паралича пришло известие, что Уотсону выделена стипендия на 1952/53 академический год {450}. В 1955 г. NFIP с полным правом заявил, что финансировал и создание первой успешной вакцины от полиомиелита, и ключевую работу, приведшую к открытию двойной спирали ДНК.
Это была отличная новость, но нужно было найти выход из патовой ситуации с Национальным научно-исследовательским советом. По совету Лурии и с благословения Перуца Уотсон 13 ноября написал длинное письмо Вайссу, проявив в нем редкое для себя смирение. Он извинился за обстоятельства, связанные с переездом в Кембридж, но настаивал, что его мотивы обоснованы с научной точки зрения и чисты. Он утверждал, что его подвигло к этому лишь перспективное сочетание возможностей работать одновременно в Институте Молтено и в Кавендишской лаборатории, где он мог участвовать в установлении структуры вирусных нуклеиновых кислот, что, по его словам, «может прямо привести к механизму репликации» {451}.
Через неделю Уотсон получил еще более резкое письмо от Кристиана Лэппа, к тому моменту прознавшего о нарушениях, сопровождавших переезд Уотсона в Кембридж. Не желая принимать на себя ответственность за это, Уотсон ответил, что письмо Лэппа «потрясло» его, и, как и планировалось, винил Лурию: «Я приехал сюда не по собственной инициативе, а по совету доктора Лурии и подал заявление тотчас после того, как мне пообещали место в кембриджской лаборатории. Я, однако, чувствую, что, вероятно, должен был предоставить вам более полную картину событий, приведших меня к этому шагу». И не преминул заметить, что «домашние проблемы» доктора Калькара стали препятствием для его научной работы в Копенгагене: «Я не нашел там поддержки и руководства, на которые рассчитывал» {452}.
  
Хотя Уотсон получил грант Национального фонда детского паралича в размере 3000 долларов, эти средства предназначались для финансирования работы с Дельбрюком в Калифорнийском технологическом институте в следующем академическом году, а не его нынешнего пребывания в Кембридже. Этот грант давал «подушку безопасности», но, как Джеймс написал родителям 28 ноября, он по-прежнему хотел обеспечить себе возможность работать в Кавендишской лаборатории: «Я приму [грант NFIP], по возможности оговорив, что его можно будет прерывать на 6 месяцев за год. Мои личные планы поневоле туманны» {453}. В тот же день в письме сестре Уотсон пессимистически оценил вероятность того, что стипендиальный совет Merck все-таки решит профинансировать его работу в Кембридже {454}. 9 декабря он сообщил Максу Дельбрюку о своей плачевной ситуации: «У меня по-прежнему серьезные проблемы с переходом в Кембридж. Стипендиальный совет Merck (Пол Вайсс) совершенно озверел, так что в любой опубликованной мной статье может быть указано "бывший стипендиат Национального научно-исследовательского совета"». По крайней мере, его еще необходимо было официально уволить, а кроме того, имелся шанс получить от Кавендишской лаборатории средства, покрывающие треть гранта Национального научно-исследовательского совета. Однако письмо завершалось весьма уверенно: «Однако я нисколько не сожалею о своем поспешном переезде в Кембридж. Лаборатория Германа просто наводила тоску» {455}.
8 января 1952 г. Уотсон, вернувшись из Шотландии, где отдыхал в роскошном имении коллеги, написал о текущей ситуации родителям: «Полагаю, что вы, вероятно, беспокоитесь сильнее меня… Признаюсь, я не питаю уважения к Полу Вайссу, человеку пренеприятнейшему. От перехода в Кембридж я точно существенно выиграл, так что в целом не жалею, что преждевременно уехал из Копенгагена. Там у меня был умственный застой» {456}.
Когда канцелярия Вайсса уведомила Уотсона, что на любую работу, которой он хочет заниматься в Кембридже, нужна новая заявка о предоставлении гранта, он послушно отправил новый запрос, как требовалось, к 11 января, сопроводив его очередной порцией извинений перед мелочными заокеанскими властями. Неделю спустя он признался родителям, что трудности с финансированием сильно поубавили удовольствие от пребывания в Кембридже, и попытался успокоить их тем, что у него еще остается несколько сот долларов «на жизнь» и слать ему деньги нет нужды {457}.
Наконец 12 марта Уотсон получил официальную оценку своего «проступка», то есть переезда в Кембридж без уведомления или одобрения Национального научно-исследовательского совета {458}. Стипендиальный комитет Merck несколько смягчил это тем, что все же предоставил ему деньги для работы в Кембридже, но на восемь месяцев, а не на двенадцать, как в Копенгагене. Рассчитав, что благодаря новому гранту и накоплениям за прошлый год хватит денег на кров и еду, Уотсон вежливо принял новые условия. Зато в письме Лурии он назвал Вайсса «чертов ублюдок», а тот даже счел эту характеристику недостаточно резкой: «Что касается Пола Вайсса, я склонен согласиться с твоим определением, хотя сам, будучи еще менее, чем ты, британцем, назвал бы его не чертовым ублюдком, а проклятым сукиным сыном» {459}.