Чужой портрет (СИ)

И то, как закрывает от всего мира в этом чужом доме, полном чужих людей… В этом чужом мире только он — родной. 
И я не знаю, что бы дальше было, не хочу даже думать об этом, потому что впервые в жизни мне не было страшно в мужских руках. Это так много, оказывается. Когда не страшно. 
Мы были одни в мире. Нестрашном. Нашем.
Вот только у этого мира явно имеются другие планы на наш счет…
  
Глава 36
 
— Слушай, брат, я все понимаю, но… — тихий голос Ара проникает в наш, один на двоих, мир, разрушая его. Каз застывает, сжимая меня так сильно, словно вот-вот отберут, вырвут из рук, или пропаду куда-нибудь внезапно. А я, потеряв ощущение его поцелуя возле мочки уха, от которого так сладко шарашило по всему телу мурашками наслаждения, тихо выдыхаю и со стоном подаюсь вперед, встаю на цыпочки, стремясь вернуть утраченное. Это происходит неосознанно, я совершенно себя не контролирую, просто так хочется еще, еще тепла, еще безопасности, еще… его…
— Просто там ученик ее по периметру прыгает, наверно, ищет свою училку, — продолжает Ар, судя по всему, понимая, насколько он не вовремя и пытаясь донести информацию поскорее и почетче, — я так думаю, пара минут — и сюда допрыгает… И будет ему сюрприз… Хазар не одобрит…
Из груди Каза, тяжело дышащего и всматривающегося лихорадочно блестящими глазами в мое лицо, рвется на волю низкое, раздраженное рычание, такое страшное, что, будь я объектом этого неудовольствия, уже от страха бы в обморок упала. 
А Ар ничего, судя по донесшемуся до нас хрипловатому смешку, не боится. 
— Ты с парнем вопрос реши, — советует он, и голос слышится все дальше, похоже, он принял правильное решение отступить с линии обстрела, — а потом уже продолжай… Или вообще… Езжайте отсюда. Народу полно… Не получится нормально… поговорить…
Каз не оборачивается, смотрит только на меня, постепенно успокаиваясь и приходя в себя. 
И я прихожу в себя. 
Осознание случившегося больно бьет по коленкам и по голове сразу же. 
Я только что позволила Казу себя целовать. 
В чужом доме. 
На работе.
Совершенно забывшись в этом поцелуе, отключив голову! 
Я с ума сошла, что ли? 
Упираюсь сильнее в каменные, недвижимые плечи Каза, естественно, не добиваясь никакого внятного результата! 
Он держит, смотрит на меня, судя по всему, медленней возвращаясь в реальность… И не собираясь отпускать. 
Теперь это начинает пугать. 
То, что совсем недавно вообще не настораживало, воспринималось защитой, каменной стеной, отгораживающей от всего мира, сейчас, когда в самом деле хочу свободы и не получаю ее, выбивает из колеи и заставляет цепенеть от страха. 
Упираюсь сильнее, шепчу едва слышно, умоляюще:
— Пожалуйста… Пожалуйста…
Он не реагирует, держит, и все внутри обреченно сжимается. Не пустит… Захочет продолжения. 
Почему бы и нет? Я же… Я же согласилась практически. Я же сама тянулась, сама позволяла. Раздразнила… 
Алекс всегда говорил, что я сама виновата во всем. Раздразнила, а потом заднюю дала. Потому и получила. А была бы ласковой…
Как обычно, мысли об Алексе вызывают панику пополам со ступором. Я ощущаю, как все внутри напрягается в ожидании неминуемого продолжения, и тело само реагирует так, чтоб получить как можно меньше боли. Послушно обмякает, перестает сопротивляться. 
Правда, эта слабость длится всего мгновение, словно я погружаюсь под воду с головой, а затем резко выныриваю за глотком воздуха и дополнительными секундами жизни. 
Слабость преодолевается сама собой, я выпрямляюсь, вскидываю подбородок и смотрю в упор на Каза. Прямо в глаза, с расширенными зрачками и отголосками сладкого безумия в них. 
Не будет больше такого, как с Алексом. Не будет! Я другая уже! И мужчина рядом другой. Он способен понять и остановиться. Или… Или у меня все очень, очень плохо…
Но думать об этом сейчас — смерти подобно. 
А потому — не думаю. 
И надеюсь, очень-очень надеюсь…
Каз наклоняется еще чуть-чуть, усмехается, тепло выдыхает мне в губы:
 
— Не бойся, Марусь… Никто ничего не скажет… Сейчас мы выйдем, и я отвезу тебя за племяшом, хорошо? 
Киваю, отпуская напряжение теплой волной по телу, не в силах произнести больше ни слова. 
Да и не нужны слова. Мне не требуется его молить, убеждать подождать, не делать со мной того, на что я сейчас не готова, не хочу… Он сам это понимает. И какая же я была дурочка, если опять вспомнила свой самый страшный кошмар в минуту слабости! 
Алекс давно мертв! Его жрут черви! А я все еще воскрешаю его при каждой нервной встряске! И сама себя пугаюсь! И жить себе не даю! Сама! Сама! 
— Но… — Каз пальцем легко проходится по моей скуле, трогает губы, очень чувствительные после его жесткого поцелуя, гладит нижнюю, а глаза его при этом снова теряют осмысленность и собранность, становясь бешеными, глубокими омутами, — пообещай, что мы повторим… Хорошо? 
— Что… повторим? — вопрос глупый, но другие я в этот момент задавать не могу. Да и конкретика не помешала бы. 
Похоже, Казу тоже хочется конкретики, потому что он скользит пальцами по скуле в сторону уха, мягко кладет ладонь на затылок и шепчет:
— Это…
А затем целует. Опять. 
И опять так нежно, так сладко и глубоко, что у меня снова подрагивают коленки, а тело становится мягким и податливым. И совсем не так, как недавно, когда испугалась и среагировала привычным образом. Нет, эта покорность, слабость — не обидна, не позорна для меня, а , наоборот, волнующая и правильная. Именно так, наверно, и нужно реагировать на власть и силу нравящегося тебе мужчине. Мужчине, которому ты хочешь покориться, с которым ты хочешь быть мягкой и слабой. Обволакивая его каменную твердость нежной плотью, смиряя бешеный напор и агрессию податливостью и чуткостью…
Инь и ян, сплетенные в одно…
Он перестает меня целовать ровно за мгновение до того, как входная дверь хлопает, а в коридоре слышится звонкий голос Ваньки. 
Отпускает и мягко подталкивает в сторону гардеробной, заставляя зайти. 
Закрывает дверь. 
А через секунду я слышу, как Ваня влетает в коридорчик:
— О, Каз! Здорова! 
— Привет, брат, — я без сил прислоняюсь к обратной стороне двери, пытясь унять бешено бьющееся сердце и остудить красные щеки. А Каз в полуметре от меня совершенно спокоен, судя по голосу… Как ему это удается? — Ты чего тут потерял? 
— Да сказали, что Маруся сюда пошла, — говорит Ваня, — вот пришел проверить, вдруг заблудилась, мало ли… 
— Да она в раздевалке, Вань, я видел, как заходила… 
— Да? Марусь? Ты там? 
— Да, Ваня, — не знаю, какими усилиями мне удается сделать голос спокойным, наверно, это просто что-то настолько атавистичное, что даже не обдумывается, исключительно на рефлексах выдается, — я скоро, не волнуйся! 
— Ага… — голос Ваньки чуть озадаченный, но, вроде бы, не подозрительный, — а ты чего тут делаешь? — хотя, нет… Рано я обрадовалась. Ваня — сын своего отца, не по годам развитый и умеющий подмечать детали, — в полотенце…
— Так я вышел воды попить, — отвечает спокойно Каз, — в хамаме сидел с Аром. 
— А-а-а-а… Ну ладно. Я Марусю подожду тогда. 
— Да не надо, она выйдет, я отвезу ее. 
— Почему ты? — в голосе Ваньки все больше подозрительности, — какого фига, Каз? Она — моя учительница! Нефиг к ней клеиться! Маруся! 
— Ваня, — я подпрыгиваю, мгновенно мобилизуясь, принимаюсь лихорадочно переодеваться и одновременно увещевать ярящегося от ревности Ваньку через дверь, — я скоро! И я сама Казимира Андриановича попросила… Ему в ту же сторону, как выяснилось…
— Как у тебя отчество? — а теперь в голосе Ваньки изумление, чистое, по-детски непосредственное, — Андрианович? Них… Кхм… То есть, офигеть! Откуда такое? 
— А это, брат, самая большая загадка, — мирно говорит Каз, — пошли на улицу, не будем мешать Марусе…