Ковен (ЛП)

Шепот за моей спиной существовал в пузыре, как будто мне удалось отделить себя от них. Даже когда все те, кто шептался за спиной моей матери, ждали своей очереди попрощаться с женщиной, которую они никогда не поймут, я не могла заставить себя открыть глаза.
Я стояла, расставив ноги на ширину плеч, по привычке, которую отец прививал мне всю жизнь. Готовность ко всему, к тому, что охотник может напасть в любой момент, или к чему-то еще более страшному. Плитка под моими ботинками была неестественной, и это разделение не позволяло мне прикоснуться к единственному, что давало моей душе ощущение целостности.
Грязь под ногами.
— Низко, — сказал тоненький голосок.
Рука скользнула в мою, гораздо меньшие пальцы переплелись в хорошо знакомый нам узор. Эш стоял рядом со мной даже после того, как произнес мое имя, давая мне возможность успокоиться. Чтобы остановить силу, грозящую поглотить меня. Мы оградили моего брата от знания о том, кем мы являемся, ради его безопасности, ради того, что его ожидало бы, если бы он когда-нибудь открыл свою магию и обрушил на нас Ковен.
Я должна была быть сильной ради него. В конце концов, не только моя мать гнила в гробу на всеобщее обозрение, но и его.
Я заставила себя открыть глаза и уставилась на фотографии нашей мамы и нашей семьи. Улыбающиеся лица смотрели на толпу, выглядя обманчиво человеческими. Как будто мы принадлежали этому дому, в то время как единственный дом, который мы когда-либо имели, не принял бы нас, если бы знал, кем мы являемся.
В сердцах людей было так много понимания. Они, как правило, сторонятся настоящего колдовства, если судить по испытаниям, которые едва не уничтожили моих предков.
Один-единственный медленный взгляд на лицо матери заставил меня скривиться, вспомнив, почему я закрыла глаза, чтобы побороть раздражение.
У нее была неправильная помада. Цвет был слишком красным и дерзким для моей матери, которая предпочитала сливаться с фоном. Было совершенно очевидно, что человек, отвечавший за подготовку ее к службе, совсем не знал ее, скрывая морщинки смеха, которые она ценила как результат счастливой, полной жизни, свободной от шабаша, который затащил бы ее обратно в Кристальную Лощину, пиная и крича.
Плохо было то, что ее пришлось бы хоронить по человеческим обычаям — ее останки были заперты в ящике в земле, который защищал ее от стихий, если бы отец не выполнил свою часть сделки. Он должен был пробраться на кладбище посреди ночи, пока могила еще свежа, положить ее в последний путь на гроб и похоронить заново, чтобы она обрела покой.
Я быстро протянула руку вперед, ухватилась за амулет, который она носила на горле, и потянула, пока цепочка не защелкнулась. Амулет вырвался на свободу, когда шепчущиеся за моей спиной идиоты задыхались от шока, но Эш был невозмутим, когда я наконец посмотрела вниз, где он стоял рядом со мной.
Его карие глаза были идеальным отражением того, что я увидела бы, если бы моя мать открыла свои, так отличавшиеся от моих при наших разных отцах. У него были такие же темные волосы цвета красного дерева, почти черные, и их теплота слегка мерцала в слишком ярком свете похоронного бюро.
— Пойдем отсюда, — сказала я, кивнув головой в сторону входа в бюро. Эш слабо кивнул, бросив последний скупой взгляд на нашу мать.
Мы оба знали, что будет дальше. Она дала мне очень четкие указания, что делать с Эшем, когда он окончательно ослабнет от болезни, которая поразила его тело, забирая его у нас понемногу.
Эш отпустил мою руку и пошел по скамьям, прокладывая себе путь к выходу. Он высоко поднял голову, и я чуть было не ухмыльнулась, его свирепость так напоминала мамину. Я подавила эту улыбку, когда окружающие зашептались о смерти, преследовавшей нас, о том, что все, кто, казалось, слишком близко подходил к нам с братом, заканчивали жизнь в ранней могиле.
Магия имела свойство сжигать окружающих ведьм, если они не удовлетворяли ее использованием, а затем, в конце концов, она обращалась против самой ведьмы, если ее долго игнорировали.
 
Как это случилось с моей матерью.
Грязь покрывала белые плитки пола, когда мы подходили к выходу, задерживаясь на подошвах обуви тех, кто вошел проститься с моей матерью, Флорой Мадизза.
В какой-то мере это было уместно, подумала я. Скоро Флора вернется в землю, из которой вышла. Она будет положена в землю, когда мой отец исполнит ее последнюю просьбу. Наконец, она будет дома, в том месте, которое давало ей покой, ее сила будет впитана в природу, которая звала нас.
Рука обхватила мое предплечье, и я направилась к выходу, следуя за братом, который спешил спастись от удушающего гнета пребывания в помещении, где было так много тех, кто нас не любил. Может быть, он и не понимал страха, который многие испытывали по отношению к нам, но видел его не меньше.
Я откинула голову в сторону, глядя на схватившего меня мужчину. Его пальцы на мгновение сжались на моей руке, прежде чем он сглотнул.
— По обычаю, вы должны остаться, чтобы жители города могли выразить вам соболезнования, — сказал он, наблюдая, как мои глаза скользят по его груди и по руке, которая касалась меня без разрешения.
Он медленно убрал ее, притворяясь непринужденным, как будто отпустил меня только потому, что был к этому готов. Я снова перевела взгляд на него и криво улыбнулась, когда он вздрогнул от прикосновения того, кого, вероятно, считал демоном. Я видела этот жуткий взгляд каждый раз, когда смотрела в зеркало. Янтарный цвет одного глаза был вполне естественным, если бы не тусклый фиолетовый цвет левого глаза. Большинство считало, что это странный оттенок синего, необычный, но не редкий. Только вблизи люди понимали, что это правда.
Это был дар, доставшийся мне от отца, черта, угасшая много веков назад.
— Когда это я заботилась о ваших обычаях, мистер Уитлок? — спросила я, плотнее натягивая на себя свободный серый кардиган, когда волна его недоверия захлестнула меня. Я повернулась лицом к брату, который ждал у выхода, и поджала губы, делая первый шаг к нему.
Дальше они будут делать с телом моей матери все, что захотят, а я продолжу исполнять ее желания, как она просила. Эш прижался к моему боку, когда я подошла к нему, и открыла дверь, чтобы он смог пройти. Я бросила одинокий взгляд в сторону гроба матери, понимая, что скоро пути назад не будет.
Без маминых оберегов судьба, которую выбрали мои родители, настигнет меня, 
хочу я этого или нет.
— Собирай вещи, — сказала я, сглотнув от нахлынувших эмоций, которые, казалось, забили мне горло. Люди в городе часто называли это лягушкой в горле из-за хрипоты. Я никогда не понимала этой аналогии и чувствовала себя так, как будто это могильная грязь, которая хочет захватить меня изнутри.
— Я не хочу уходить, — умолял Эш, поднимая свои карие глаза и глядя на меня, когда я закрывала за собой входную дверь. Она закрылась легко, что противоречило тому, как дерево разбухло от летней влажности, и было трудно протиснуться в раму. Я повернулась к Эшу спиной, защелкнула засов и протянула цепочку через щель, которая пропускала слишком много не по сезону холодного воздуха.
В сентябре обычно не бывает так холодно, даже в нашем маленьком городке в горах Вермонта.
Я сняла черные туфли, которые надела на мамину службу, и отбросила их в сторону, повернувшись лицом к брату. Даже когда мамы не стало, даже зная, что скоро этот дом будет стоять пустой и забытый, я не могла заставить себя нарушить ее правила.
Правил, о которых она больше не заботилась.
Слезы застилали мне глаза, когда я наклонилась вперед и прикоснулась губами ко лбу Эша. Я почувствовала, как он вздохнул под этим прикосновением, его взгляд задержался на мне, когда я отстранилась.
— Ты же знаешь, что мы не можем здесь оставаться, — объяснила я, обхватив его за плечи. Я вытащила его из тесного подъезда и направилась к лестнице, ведущей в гостиную.