Подвиг на Курилах

— Как, Ильичев, чувствуете себя? — спросил он.
— Хорошо.
— Сегодня придется «оморячиться», — сказал боцман. — Штормовое предупреждение получили. Чувствуете, корабль начинает понемногу валить? Выйдем в океан, там и вовсе раскачает.
Не прошло и часа, как заштормило по-настоящему.
Тихий океан встретил моряков неласково. Творилось что-то совсем непонятное: казалось, какая-то громадина наваливается на плечи и вдавливает в палубу. А в следующее мгновение палуба стала вдруг уходить куда-то. Затем секунды устойчивости, и опять все начиналось сначала.
Острый форштевень рассекал волны, по бортам взлетали вспененные султаны. Судно то поднималось вверх, то проваливалось в бездну.
Голова у Петра с каждой минутой тяжелела, в ногах появилась противная дрожь… И тут он услышал голос командира:
— Матрос Ильичев! Передайте светограмму.
Петр даже опешил. Как же можно работать с прожектором в такую крутоверть? Ведь стоит только оторваться от стены рубки, как сразу очутишься за бортом, в пенистом водовороте! А командир продолжал, будто не замечая его сомнений:
— Действуйте быстрее. — И доверительно посоветовал:
— Ставьте ноги пошире. Так удобнее. Не волнуйтесь, все у вас получится.
Улучив момент, Ильичев двинулся к прожектору. И он передал эту светограмму. Хоть не очень быстро, но передал. Иначе и быть не могло.
Уже несколько часов катер находился в море. Усилился ветер, и море потемнело, взбугрилось. Глухо зарокотали волны, обгоняя друг друга.
Когда Ильичев уже стоял на палубе, широко расставив ноги, он оглянулся на пенящийся за катером след и весь подобрался.
— Товарищ капитан-лейтенант, щит!..
У буксируемого щита-мишени от большой волны и ветра поломалась мачта. А до полигона оставалось еще полчаса хода. Надо было успеть за это время исправить крепление щита. Иначе сорвется стрельба. Нарушится план всех учений.
Капитан-лейтенант распорядился:
— Мичмана Меху ко мне!
А тот уже стоял рядом с ним.
— Исправить повреждение!
— Есть!
— Вам понадобится помощник. Кого возьмете?
Петр шагнул вперед.
— Разрешите мне?
Командир оценивающе посмотрел на молодого моряка, видимо, сомневаясь, что Петр справится с таким трудным и опасным делом. Но тут решительно вмешался мичман. Он уверил:
— Подойдет, товарищ капитан-лейтенант!
— Хорошо, действуйте.
Катер сбавил ход. Меха и Ильичев не стали ждать, пока спустят шлюпку. Почти одновременно они оба спрыгнули в бурлящую воду.
Щит прыгал на крутых волнах. Стоило им допустить оплошность, и тяжелое сооружение могло обрушиться на них.
Петр ухватился коченеющими руками за скользкое основание щита.
— Не отпускай! — крикнули с катера.
Но разве за рокотом волн услышишь разорванные ветром голоса! И без всяких советов Ильичев понимал, что надо крепко держаться за щит. Он с трудом взобрался на раму, с тревогой следя за мичманом, который то скрывался в бурлящем потоке, то вновь появлялся на самом гребне волны. Но вот наконец и мичман взобрался на щит.
Отдышались и сразу приступили к делу.
— Поднимем мачту вместе, — сказал мичман. — Потом я буду держать, а ты крепи.
Нелегкая это оказалась работа. Моряков несколько раз с головой накрывала волна. И все-таки им удалось поставить мачту.
— Крепи! — выдохнул враз осипший мичман.
Переползая по настилу щита, захлебываясь горько-соленой водой, Ильичев укрепил все боковые оттяжки. Место перелома мачты мичман сам скрутил куском троса, который предусмотрительно захватил с катера.
— Порядок! — прокричал он в самое ухо Ильичеву.
Ухватился за мачту и потряс ее изо всех сил. Мачта держалась прочно.
С катера спустили шлюпку. Она прыгала на волнах, медленно приближаясь к щиту. Подойти вплотную было небезопасно. Ильичев и мичман снова прыгнули в воду.
И люди обуздали стихию. На то они и были людьми.
Хотя Петр, как правило, храбрился, стараясь показать себя бывалым моряком, но в глубине души, наедине с самим собой, он переживал тяжелые сомнения. Ему становилось иногда мучительно стыдно за свое излишнее бодрячество.
 
«Хорош морской волк, — размышлял он о себе в третьем лице. — А что, если ты в бою растеряешься? Ведь тебе под настоящим огнем еще не приходилось бывать».
В минуту таких раздумий Ильичев становился мрачным, замкнутым, насупившись, сидел в сторонке от товарищей.
Однажды, видимо почуяв, что с молодым матросом творится что-то неладное, к нему подсел командир роты Кащей. По Петру никого не хотелось сейчас видеть, тем более не хотелось ни с кем разговаривать.
Однако старший лейтенант был не тот человек, от которого можно легко отмахнуться. Он понимающе усмехнулся, отчего полукружья морщин в углах рта обозначились резче, а глубоко сидящие глаза почти совсем исчезли за воспаленными веками, и резким движением привлек Петра к себе, внимательно заглянул ему в лицо. Как ни странно, от этой грубоватой ласки Ильичев сразу оттаял.
Вот так же бывало в детстве. Стоило отцу погладить непокорные вихры сына, как на сердце у того становилось спокойно…
Командир роты вполголоса спросил:
— Что, все о предстоящих боях думаешь?
— Да, — признался Петр. — Просто не мыслю, каким я окажусь в момент серьезной опасности…
— Вот что я скажу тебе, Ильичев. Не тирань ты себя. Придет твой час и выдержишь все испытания. Должен выдержать! Героями не рождаются, ими становятся.
— Это верно…
— Ну вот! Лично я так убежден: настоящий человек — он и воин настоящий. Всегда выполнит свой воинский долг. Ведь Родину защищает. Ро-ди-ну!
«С таким, как старший лейтенант, не пропадешь», — повеселел Петр, и на веснушчатом круглом его лице появилась мягкая улыбка. Командир ушел, а Ильичев прислонился к переборке, прикрыв глаза короткими светлыми ресницами, так что со стороны могло показаться — дремлет. Он припоминал всю свою службу, всех своих командиров. Многому они его научили.
Когда-то в детстве Петру довелось видеть за работой приехавшего из Омска скульптора, который лепил бюст знатной колхозницы. Под его сильными гибкими пальцами бесформенный кусок глины постепенно обретал знакомые черты. Вот именно таким казался теперь Петру труд командира.
Совсем рядом цвиркнула пуля, за ней вторая, третья… Бой разгорался с новой силой.
Ильичев скатился на дно глубокой воронки, где, к своему немалому удивлению, увидел прибывшего в батальон с пехотным пополнением ефрейтора. Скуластое лицо, изрезанное морщинами, запачкано, неопределенного цвета усы, то ли рыжие, то ли прокуренные до желтизны обвисли. Время от времени он поднимался и выглядывал из воронки. Поднимаясь так очередной раз, едва успел высунуть голову над срезом укрытия, как с нее точно вихрем сдуло пилотку.
Она упала на дно воронки к ногам Ильичева, а ефрейтор присел. С тонким зловещим свистом над окопом пронеслось несколько пуль. Длинной очередью ответил наш станковый пулемет, словно тяжелой плетью рассек воздух.
Ефрейтор, разглядывая пробитую пулей пилотку, сокрушенно покачал головой.
— Ну и ну!
Петр заметил на его шее длинный розовый шрам, похожий на стручок.
— Где это вас?
— Есть такой городок — Бреслау…
— Бреслау?.. Знаю.
— Ты что, тоже там воевал? — недоверчиво поинтересовался он: уж очень молод был собеседник.
— Да нет… Не я, один мой знакомый…
— Ясно. Слушай, как будто потише стало. Пойдем, что ли?
— Пойдем.
И они выбрались из воронки.
…Корабли артиллерийской поддержки десанта и береговая батарея всей своей мощью обрушились на мысы Кокута и Котома. Огонь японских батарей был дезорганизован. Теперь самураи вели стрельбу лишь из одиночных уцелевших орудий.
Морские пехотинцы перешли в новую атаку. Не давая врагу опомниться, советские воины расширяли плацдарм, захватывали новые рубежи. Вслед за первым отрядом десанта уже разворачивались и вступали в бой главные силы для решительного штурма «неприступной крепости», как хвастливо называли японцы остров Шумшу.