На осколках разбитых надежд (СИ)
— Кто у тебя остался в Советах, Лена, кроме матери? — вдруг спросил он. У Лены даже задрожали руки в этот момент при воспоминании о маме. Она вытерла навернувшиеся слезы на глаза и повернулась к немцу, наблюдающему за ней.
— Только мама, господин Рихард.
Тот кивнул понимающе, поразмыслил немного над чем-то, а потом продолжил расспросы:
— А кто еще из родных? Отец? Братья? Сестры? Быть может, кузины? Или тети-дяди?
— Я жила в Минске только с мамой, — ответила тихо Лена, не понимая этого внезапного интереса к своей жизни со стороны Рихарда. Раньше он не особо интересовался ее прошлым.
— У вас был свой дом?
— Две комнаты в коммунальной квартире. Раньше она принадлежала нам полностью, — зачем-то сообщила Лена. — Но после смерти папы мы попали под уплотнение.
— А кто занимал остальные комнаты? — не прекращал вопросы Рихард.
Лена прижала к себе подушку, которую взбивала в этот момент. Сказать ли ему, что ее соседями были евреи? Рассказать ли о том, что случилось с ними потом? Но он, скорее всего, знает об этом. О том, что еврейский вопрос активно решается ради блага великой Германии, как Лена как-то слышала обрывки радиопередачи в кухне, пока чистила картофель.
— Когда именно, господин Рихард? — произнесла вместо этого Лена, осторожно опуская подушку на постель. — До начала войны или после?
— Последний год, — уклонился от использования слова «война» Рихард. Он сбросил полосы подтяжек с плеч и сейчас выглядел совсем по-домашнему в одной рубашке и брюках. — Ты говорила, что жила с немцами. Твоими соседями были немцы?
— В последний год — да, это были немцы, — Лена выпрямилась и посмотрела прямо на Рихарда. — В Минске после бомбардировок почти не осталось целых домов. Поэтому почти в каждой квартире или доме, где остались стены и крыша, жили немцы. А в тех домах, где еще были удобства, тем более.
— Значит, твоими соседями были немцы, — повторил задумчиво Рихард. — Послушай, у меня родилась вот такая идея. Если ты не можешь написать в Минск матери, то могу это сделать я. Не твоей матери, конечно. Твоим немецким соседям. Уверен, им не составит труда написать мне пару строк в ответ, чтобы ты успокоилась на ее счет.
Предложение было таким неожиданным, что Лена уставилась на него, широко распахнув глаза от удивления, и не сразу нашлась, что сказать. Это могло бы развеять ее сомнения и принести хотя бы немного покоя в ее истерзанное тревогами сердце. Но разве это было возможно? Ведь если план заговорщиков удался, Ротбауэр должен быть мертв уже около двух месяцев. А если нет, то вместо ответа в Розенбург явятся эсэсовцы или вообще гестапо, чтобы арестовать ее. И тогда Рихард узнает…
— Не думаю, что это хорошая идея, — проговорила она и вернулась к взбиванию подушек.
— Брось! Что такого в том, чтобы спросить о пожилой русской?
— Тогда придется объяснять, откуда вы знаете о ней, разве нет?
— А что такое? Ты скрываешься? Может, ты оставила в Минске брошенного любовника? — поддразнил Рихард. — Никому нет никакого дела, поверь. Я могу написать, что делаю одолжение знакомому знакомых или еще дальнюю степень придумать. Тебе не о чем волноваться. Если, конечно, ты не замешана в делах гестапо.
— Я бы не хотела, чтобы кто-то знал, что я работаю здесь, — сказала Лена холодно, надеясь, что он сочтет ее слова достойной причиной, и оставит ее в покое. — Это был не мой выбор стать служанкой в господском доме.
— По твоему мнению, это не достойный труд?
— В моей стране нет господ и служанок. По крайней мере, не было раньше, — ответила Лена. А память тут же услужливо напомнила о домработнице тети Оли в Москве. Но это ведь было совсем не то, на ее взгляд.
— Хорошо. А если я не напишу ни слова о тебе? — они снова встретились глазами, и Лена задумалась над этим предложением. — Я не могу отменить распоряжение Биргит. В доме всегда была и есть строгая иерархия. Даже если бы и хотел — не успею уже. Но я могу помочь иначе. Просто доверься мне.
Довериться ему? Получить хотя бы короткую весточку от мамы, что с ней все в порядке. Подтверждение своим надеждам, что Яков смог позаботиться о матери, когда понял, что что-то случилось с Леной. Но если будет иное? Сдаст ли ее Рихард в гестапо как подозреваемую в причастности к возможной смерти Ротбауэра?
— Если и писать, то только одному человеку. Он единственный, кто был добрым ко мне и к моей маме. Его имя — Йенс Кнеллер.
Глава 14
Рихард уезжал, едва только на горизонте появилась рассветная заря. Лена спустилась вниз на полчаса раньше его, чтобы сервировать завтрак. Об этом напомнил ей Войтек, к которому она прибежала вчера вечером с мундиром и сапогами в руках.
— Значит, немчика нашего вызвали из отпуска? — спросил он, когда Лена передала просьбу подготовить автомобиль на утро. — Посыльный не говорил, что за спешка?
— Нет, ничего не говорил, — ответила Лена, отступая к двери. Второй раз за вечер она оказывалась в спальне молодого мужчины, но при этом именно сейчас поняла, насколько это неловко для нее.
— А телеграмму ты видела?
— Нет, не видела, — проговорила Лена.
— Хорошо, я отнесу ему утром мундир и сапоги. И, разумеется, подам машину к нужному времени. Увидимся утром, Лена. Не смотри так удивленно, ты же не забыла о том, что господину Рихарду нужно подать завтрак? Айке еще не будет в это время, Урсула приболела. Нет никого, кроме тебя. Если ты не умеешь что-то делать — скажи, я приду пораньше и помогу тебе. Ты умеешь варить кофе?
Нет, Лена не умела этого делать. Не приходилось ранее. В ее семье пили только чай или травяные сборы. А еще нужно было не перепутать эрзац-кофе для слуг с настоящим, который пили только хозяева Розенбурга. Поэтому она с удовольствием приняла предложение Войтека о помощи.
В две руки дело у них спорилось следующим утром скоро и ладно. Лена спустилась, обеспокоенная, что нужно было разжечь печь с утра пораньше, чтобы заняться завтраком, а не лежать до самого звонка будильника. Но оказалось, что Войтек уже позаботился об этом — в печи ласково трещал огонь, жадно пожирая поленья.
— Ты разоспалась, — пошутил он, когда Лена показалась в кухне. — Сонюшка.
— Откуда ты знаешь это слово? — удивилась она. Он произнес шипящий звук очень забавно, нельзя было не улыбнуться. В то утро, несмотря на недостаток сна, Войтек был весел и часто шутил. Будто пытаясь поднять ей настроение.
— Ты никогда не готовила раньше? Кем ты была? Баронессой? — последний вопрос он задал таким тоном, что Лена не могла не улыбнуться.
— Ты же знаешь, в моей стране нет классового неравенства, — ответила она Войтеку, а потом заметила, что он не понял последних слов. — В моей стране нет разделения на баронов слуг.
— Но яйцо-то ты сварить сможешь? — поддразнил поляк, засыпая намолотый кофе в турку, чтобы поставить на конфорку большой печи. — Или тоже не приходилось?
Яйца варить Лена умела, что она и продемонстрировала. Потом нарезала ветчины и сыра, и чуть обжарила ломти белого хлеба. Она видела не раз, что именно готовит Айке на завтрак Рихарду, и успела запомнить каждую деталь.
Поднос, правда, получился тяжелым для Лены. Один кофейник с кофе весил немало. А еще помимо него на подносе было немало посуды. Она с трудом подняла его со стола, раздумывая, донесет ли до балкона, где просил сервировать Рихард завтрак, да и вообще поднимется ли с ним по лестнице.
— Иезус Мария! Дай мне! — взял из ее рук поднос Войтек, заметив ее нахмуренный лоб трясущиеся от напряжения руки.
— Тебе же нельзя в хозяйские комнаты без особой нужды! — тут же заметила обеспокоенно Лена.
— А ты думаешь, нашему немчику прибавит настроения ждать свой завтрак целую вечность и опоздать на поезд в Йене, да? Сейчас раннее утро. Никто меня не увидит. Даже барон. Я донесу только до дверей комнаты и все.
Но Войтек ошибся — от Рихарда не укрылось его присутствие. Наверное, виной тому был шепот, которым обменялись Войтек и Лена у двери в комнату, и тихий смешок, вырвавшийся у Лены, когда поляк натер до блеска серебро напоследок рукавом рубашки.