Акт бунта (ЛП)

— Какого хрена ты делаешь?
— Нет. Какого хрена ты делаешь? Думаешь, это смешно или что-то в этом роде?
— Я просто пытаюсь съесть свой обед.
— Ты перевелась на Экономику.
— Я этого не делала!
— Серьезно пытаешься сказать мне, что ты все это время была в этом классе, а я просто был настолько невнимателен, что никогда не замечал тебя?
— Да!
Я качаю головой.
— Неправда.
Два крошечных красных пятна расцветают на щеках Чейз. Я не могу перестать пялиться на них.
— Почему? — шипит она. — Почему это неправда? Почему так невозможно поверить, что мы так долго учились в одном классе? Ты никогда не замечал меня раньше, Пакс. Я посещаю почти все твои занятия. Мы живем в непосредственной близости друг от друга уже почти четыре года, и я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз ты смотрел на меня и признавал мое существование.
— Это чертово преувеличение…
— Нет! Это не так! — Тон ее голоса становится выше. — Четыре года, Пакс. Четыре года! Мы вместе ели в этой столовой. Ходили по тем же коридорам. Сидели в одних и тех же классах. Черт возьми, мы дышали одним воздухом, а ты едва ли замечал мое существование. Так что нет, это не преувеличение. Это правда!
— Господи. Почему ты так злишься на меня?
Ее глаза увеличиваются в два раза.
— Серьезно? — Она бросает бумажную салфетку, которую держала в руках, на свою тарелку. — Ты, блядь, издеваешься надо мной прямо сейчас?
Слова, которые Рэн сказал мне в моей спальне, эхом возвращаются ко мне, заставляя меня чувствовать себя… вау. На самом деле я сейчас чувствую себя немного неуютно. Такого не случалось, ну… никогда. Я наклоняю голову набок, выгибая бровь в ее сторону.
— Это потому что я не помнил, как чуть не трахнул тебя в лесу? Потому что виски действительно плохо влияет на мой…
— Боже мой, Пакс! Просто, блядь, оставь меня в покое! — Она вскакивает со стула так быстро, что тот откидывается назад и с громким стуком падает на пол. Каждый ученик в столовой отвлекается от своих дел и оборачивается, чтобы посмотреть на нее. И меня.
Чейз стоит как вкопанная, тяжело дыша, ее грудь поднимается и опускается. Глядя на нее снизу вверх, я больше не вижу тихую девочку, которая всегда пряталась. И даже не вижу забрызганную кровью девушку, которая пыталась покончить с собой. Я вижу, как что-то оживает. Что-то новое, свирепое и дикое. Загоните эту новую версию Чейз в угол, и та не свернется калачиком и не умрет. Она расцарапает твое гребаное лицо.
Я тихо смеюсь себе под нос.
Ее руки сжимаются в крепкие кулаки по бокам.
— Что? — огрызается она.
Я беру свой буррито и медленно встаю.
— Что изменилось?
Мускулы ее челюсти ходят ходуном, глаза сверкают закаленной сталью. Девушка не просит меня подробно остановиться на вопросе; она уже знает, что я имею в виду, и прямо сейчас прикидывает, хочет ли она удостоить вопрос ответом. Половина учеников в обеденном зале возвращаются к своей еде и разговорам, вероятно, им скучно. Другая половина остается прикованной к ситуации, затаив дыхание в ожидании, что выйдет из этого напряженного противостояния.
Спустя слишком много времени ноздри Чейз раздуваются.
— Я падала, — сказала она. — Всегда. Я падала, и страх того, что это произойдет, пока это происходило, давил меня.
— А потом?
Она смотрит мне прямо в глаза.
— Я достигла самого дна. Больше падать некуда.
— Итак, теперь ты бесстрашная.
Девушка качает головой.
— Нет. Теперь мне просто все равно.
Я пристально смотрю на нее, переждав бурю электричества, вспыхнувшую между нами.
— Беру свои слова обратно. Я не хочу, чтобы ты снова приходила в мой дом.
Она смотрит на меня самым странным, самым пустым взглядом.
— Уверен в этом?
— Да, уверен. Ты психопатка. Зачем мне трахать кого-то, кто может выброситься из окна спальни, если я скажу, что больше не хочу ее трахать? Лучше пресечь это в зародыше прямо сейчас. Что бы сказали твои друзья, если бы узнали правду? Полагаю, ты все еще не сказала им?
Ее лицо бледнеет еще сильнее. Думаю, нет. Я знаю, что задел ее за живое. Вижу, как она еще больше отстраняется от ситуации. Вижу, как решимость, с которой она только что говорила, дрогнула и немного дала трещину. Я бы точно напугал эту девушку, если бы захотел. И мог бы заставить ее снова беспокоиться о падении, и она это знает.
 
— Ты поклялся, что ничего не скажешь.
— А я и не скажу. Пока.
С угасающим огнем в глазах она отходит от стола.
— Начнем с того, что это ты трахнул меня, Пакс.
Она права. Я был тем, кто спровоцировал ее войти в мою комнату. И тем, кто спровоцировал секс между нами. Но это не значит, что она может так дерзить мне. Девушка не должна думать, что непобедима, только потому, что я реанимировал ее, а потом засунул в нее свой член. Я раздуваю ноздри, сверля ее глазами, когда она отступает.
— Не испытывай меня, черт возьми, Чейз.
  
ГЛАВА 20
 
ПАКС
— Слышал, у тебя сегодня была стычка с Пресли.
Дэш готовит яйца. На кухне пахнет маслом, зеленым луком и тостами. Где-то наверху Рэн рисует свой следующий шедевр. Я подумал, что с тех пор, как он влюбился в Элоди и был чертовски счастлив (или так счастлив, насколько Рэн Джейкоби может быть), его работы изменятся, чтобы отразить перемены в его жизни. Однако его искусство по-прежнему такое же бурное и мрачное, как всегда. Мрачные синие, черные, белые и серые тона по-прежнему сливаются и переплетаются вместе, создавая то, что я всегда считал изображением конца гребаного мира.
Я впиваюсь ногтем большого пальца в боковую сторону указательного пальца, нажимая до тех пор, пока не появляется боль.
— Ты меня знаешь. Я мог бы ввязаться в драку с кирпичной стеной.
Когда-то давным-давно Дэш придумывал самые предосудительные планы, чтобы издеваться над девушками в академии. Он мог посмотреть на девушку в другом конце коридора и заставить ее съежиться до половины своего размера всего лишь холодным, оценивающим взглядом и прищуром глаз. Будучи дальним родственником английской королевской семьи, он родился с Богом данной способностью смотреть на кого-то и заставлять его чувствовать себя никчемным. Теперь, когда он с Кариной, после долгого периода тоски и отрицания своих чувств, у него даже нет времени смотреть. Он видит только Мендосу.
Приподняв брови, он помешивает яйца; есть что-то совершенно неправильное в том, что лорд Дэшил Ловетт IV такой домашний.
— Она тебя разозлила? — спрашивает он.
— Черт возьми, да, она меня разозлила.
— Полагаю, планируешь нападать на нее до конца года? — говорит он как ни в чем не бывало.
— Еще не решил.
Дэш кивает.
В этом кивке есть что-то осуждающее, отчего мне хочется хорошенько его встряхнуть.
— Дай угадаю. Думаешь, я должен изменить свои привычки и вместо этого быть милым с ней? Пригласить ее потусоваться во дворе и вместе сделать гребаные венки из ромашек?
Он расплывается в улыбке.
— Я умнее этого, чувак.
— Но ты действительно думаешь, что я не должен с ней связываться.
Парень пожимает плечами. Пересекая кухню, достает из шкафа несколько тарелок, ставит их и начинает накладывать приготовленную еду.
— Я думаю, ты будешь делать то, что захочешь, и мое мнение об этом ничего не изменит. Так что… — Когда он поворачивается, то ставит передо мной на мраморный кухонный островок одну из тарелок: яичница-болтунья; толстый блинчик; поджаренный бекон; тосты с маслом; авокадо. Гораздо лучшая еда, чем то, что мы обычно покупаем в «Вопящем Бине».
— Хочешь сказать, — говорю я, уставившись на еду, — что ты умеешь готовить, а мы все это время питались лапшой быстрого приготовления?
Дэш хлопает меня по плечу.
— Как я и сказал. Не глупый. Быть вашим постоянным шеф-поваром не очень-то весело. Наслаждайся.
Он уносит две другие тарелки — предположительно, одну для себя и одну для Рэна — направляясь к лестнице.