День космонавтики (СИ)

 Супер-гипер-ультра скоростей,
 Траекторию найду
 И по ней к тебе приду,
 Соплом я сяду на твою звезду.
 Нас зовут далёкие мира, 
 Нет для нас ни ночи, ни утра, 
 Ты к соплу прижмись соплом,
 Чтобы стало нам тепло,
 Хоть космос звездной пылью занесло!
Подтягивали и остальные, на ходу угадывая незнакомые слова. Кое у кого даже получалось. Песня, что называется «зашла» — тема самая, что ни на есть, подходящая, поётся легко, мелодия незамысловата, и уже сейчас можно поручиться, что петь её в нашем отряде будут всю смену.
Если, конечно, мы все действительно окажемся в одном отряде.
 Облетев космическую даль,
 Ободрав о вакуум дюраль,
 Возвращаемся к Земле
 На потертом корабле,
 И на советском фирменном сопле!
Помнится, песенка эта считалась так же и неофициальным гимном МАИ, только вместо «на советском фирменном сопле» звучало на «маёвском». Но… какая нафиг разница?
 Звездолёт уходит снова ввысь, 
 В небе тёмном звёздочки зажглись.
 Улетая в корабле
 Помаши рукой Земле,
 Ведь ты летишь на фирменном сопле!
А классно всё-таки получилось, думал я, передавая гитару законному владельцу, третьему калужанину. Будто снова вернулись беззаботные времена студенческой молодости — набитое битком купе, гитарный перезвон, заглушаемый порой перестуком колёс, остывший чай в позвякивавших от вагонной тряски стаканах в фирменных МПС-овских подстаканниках из блестящей нержавейки. Отсутствуют, правда пивные бутылки, как и ёмкости с более крепким содержимым — но их с успехом заменяет «Буратино». А что до неизбежных тесноты и духоты, несмотря на сдвинутое вниз до упора окно — то уж эту неприятность я как-нибудь переживу…
Ледок, образовавшийся после первого, не слишком удачного знакомства, вскорости растаял. По кругу пошли бутылки с газировкой, на стол выложили кульки с конфетами и домашние пирожки, сбегали ещё раз за чаем. И, разумеется, спели «Ночь прошла», а как же! Официальное открытие — официальным открытием, а ведь сегодняшнее событие, первое знакомство и начало нашего пути — по своему ничуть не менее значимое.
 …Я возьму память земных верст,
 Буду плыть в спелом, густом льне.
 Там вдали, там, возле синих звезд
 Солнце Земли будет светить мне…
Калужане пели, словно позабыв о своих «правилах», остальные подтягивали, как могли. А я забился в угол и радовался, что в этом шумном ящике два с половиной на три и на метр восемьдесят, куда нас набилось никак не меньше полутора десятков, я могу остаться наедине со своими мыслями. А они были… не то, чтобы неожиданные — скорее, не вполне уместные для этой развесёлой компании. Я припомнил, что всего через год после «Москвы-Кассиопеи», почти одновременно с появлением на экранах второй части, «Отроки во Вселенной», в прокат вышел другой фантастический фильм, тоже адресованный малолетней аудитории — «Большое космическое путешествие». Так, во всяком случае, было у нас, здесь до этого знаменательного события ещё то ли два, то ли три месяца. Но, что примечательно: второй фильм не имел и близко не сравнялся в плане успеха с первым — хотя в плане кинематографии и актёрской игры уступал ему не так уж и сильно. Не знаю, проводились ли в СССР маркетинговые исследования, но по мне, так ларчик этот открывался очень просто. Миллионы юных (да и не только) зрителей, посмотревших «Москву-Кассиопею», многое отдали бы за то, чтобы оказаться на месте героев фильма — но вряд ли кто-то из посмотревших «Большое космическое путешествие» захотели бы пережить то, что случилось с его персонажами. Согласитесь, не слишком-то приятно быть обманутым, оказаться в роли подопытной морской свинки — пусть даже и в столь красиво обставленном эксперименте… И «настоящий полёт», перед которым всё происходившее было всего лишь последним, решающим экзаменом, намёк на который прозвучал в заключительных кадрах, мало кого из зрителей утешил. Я потом не раз задумывался: а может, создатели фильма планировали снять вторю часть, в которой троица юных космонавтов отправилась бы в космос на самом деле? Ведь фильм снимали по пьесе Сергея Михалкова, в последнем акте которой действительно предполагался настоящий старт…
 
Что ж, так или иначе — замыслы эти, если они действительно имели место, так и остались на бумаги, не добравшись до практического своего воплощения. Сам же фильм… не знаю, как для других, а для меня он стал одним из самых сильных детских разочарований, со временем превратившись в эдакий досадный раздражитель, вроде соринки в глазу, о котором и рад бы забыть — да вот, никак не получается. И даже превосходная музыка и песни ситуацию спасти уже не могли.
В дверь постучали — вожатые (не знаю, как ещё назвать сопровождающих нас студентов?) прошлись по вагону, призывая укладываться спать. Предложение это было встречено недовольным гулом, и я первым подал пример, протолкавшись из своего угла к двери купе. Знаю я эти штучки: сейчас мальчишки и девчонки осознают, что от отбоя открутиться не получится, и все сразу двинутся в туалеты — а их в вагоне всего два. Нет уж, лучше привести себя в порядок, пока в тамбурах не началось столпотворение, а потом, в относительно спокойной обстановке застелить койку и улечься. Повозиться, устраиваясь поудобнее и закинуть руки за голову, любоваться стремительно чернеющим небом, на которое уже высыпали алмазные крупинки звёзд. Лежать, и думать о том, что мне предстоит в ближайший месяц — как и во всю остальную, отмерянную на мою долю жизнь. И тут уж не обойтись без того, чтобы подробно, в деталях восстановить в памяти и кусочек за кусочком перебрать всё, что произошло со мной в этом чужом и, одновременно таком родном времени.
 …Я возьму этот большой мир,
 Каждый день, каждый его час,
 Если что-то я забуду — 
 Вряд ли звёзды примут нас.
 Если что-то
 Я забуду, 
 Вряд ли звёзды 
 примут нас…
 II 
…Вот он, долгожданный красный день календаря! Дед, правоверный коммунист в самом подлинном смысле этого слова, ежегодно ходил на демонстрации и Седьмого ноября и на Первомай. Пока я был маленьким, он и меня брал с собой; однако после класса, кажется, шестого это развлечение мне приелось, я стал всячески увиливать. Но сейчас — как можно было пропустить столь примечательное мероприятие? Я заранее, дня за три, позвонил деду и спросил, можно ли мне отправиться с ним — на что, разумеется, последовало согласие.