День космонавтики (СИ)
— Докторскую готовится защищать, не до нас ему. — развёл руками инженер. — А парня ты не запугивай, требования у него, понимаешь… здоровье отличное, комсомолец, спортсмен, альпинист, даже в автобусе не укачивает! Где ты ещё такого отыщешь?
— А нам пугливые не нужны. — отпарировал Евгений Петрович. — Тем более, сам говоришь, альпинист. Что у тебя, значок, второй разряд? — обратился он уже к Димке!
— Этим летом, в августе будет категорийное восхождение на первый! — заявил Димка. Тут ему, в самом деле, было чем гордиться. — Альплагерь Безенги, Джанги-тау Главная!
— Пятитысячник? — Евгений Петрович покачал головой, как показалось Димке, с уважением. — Знаем, плавали… Но, вынужден разочаровать тебя, мой юный покоритель высокогорий: если ты примешь наше предложение, то о восхождениях придётся забыть. Во всяком случае — на ближайшие несколько лет. Мы, видишь ли, не можем позволить, чтобы будущий обитатель новой космической станции рисковал переломать себе кости, карабкаясь на никому, в сущности, не нужные ледники и скалы! Впрочем, не расстраивайся… — он поднял руку в успокаивающем жесте, увидав, как вскинулся собеседник. — Случаев проявить себя у тебя ещё будет предостаточно. А сейчас главный вопрос: ты, парень, действительно так уж хочешь попасть в Космос?
IV
Москва, Октябрьский р-н,
Школа № 7
17 апреля 1975 г.
Дело было на следующий день, в среду, на второй, десятиминутной перемене. Я торопился на четвёртый этаж, в кабинет химии, немного поотстав от стайки одноклассников, поскольку на ходу приходилось листать учебник. Вчера времени, ясное дело, не нашлось, да и предмет не из любимых — но складывающийся образ отличника с хулиганских окраин поддерживать всё же надо, потому я и просматривал заданный на дом параграф. Что тут у нас? Так… серная кислота… свойства… применение… Ерунда, с этим как-нибудь справлюсь, а чтобы поддержать имидж — можно рассказать о применении серной кислоты скажем, во взрывателях якорных морских мин. Или бомб, которыми эсеры и анархисты взрывали царей и министров. Как там у поэта-эмигранта Георгия Иванова?
«Бога нет, царя не надо,
Губернатора убьём!»
…Или это не он вовсе, а народное творчество, о котором нам не расскажет на уроках литературы милейшая Татьяна Николаевна?..
— Монахов? Лёша? Можно тебя на минутку?
Я обернулся. Ну вот, накаркал: русичка, на пол-пролёта ниже по лестнице, машет рукой, подзывая к себе. И ведь не сделаешь вид, что не слышал — раньше надо было думать, не оборачиваться…
— У вас сейчас что, химия?
-Да, в двадцать пятом кабинете, я как раз туда…
Она посмотрела на крошечные блестящие часики, свисающие с шеи на цепочке, на манер кулона и раздосадовано покачала головой..
— Всего пять минут, толком ничего не успеть… Вот что: на большой перемене, как позавтракаешь, зайди ко мне в семнадцатый, хорошо? Я тебя надолго не задержу.
Семнадцатый — это русский язык и литература, её кабинет, и сегодня у восьмого «В» там уроков не намечается.
— Зайду, конечно, мне нетрудно. Да я и раньше могу, всё равно на завтрак не пойду. А в чём дело, Татьяна Николаевна?
…На завтрак я действительно идти не собирался, а вот приглашение меня слегка встревожило. Неужто уже настучали насчёт вчерашнего, и наша классная, всегда принимающая близко к сердцу беды своих подопечных, решила подготовить меня к надвигающейся грозе?
— Нет, не волнуйся, всё в порядке, это насчёт твоего вчерашнего сочинения. Со всеми остальными будем разбирать завтра, на уроке, но ты, меня, признаться удивил — вот и решила поговорить загодя. Так зайдёшь?
Уф-ф-ф, прямо камень с души. Хотя — смотрит внимательно, с понимающим таким прищуром, словно уже прочла все мои мысли…
Зайду, я же обещал! А сейчас — простите, Татьяна Николаевна, мне ещё параграф дочитать…
— Ну, иди. — она махнула рукой. — А позавтракать всё же сходи, я тебя обязательно дождусь.
Что надо отвечать, когда русичка станет допытываться насчёт сочинения, я прикинул заранее. Тут неожиданностей не предвиделось — нескольких общих фраз насчёт недавно прочитанного О'Генри и горячо любимых Ильфа и Петрова вполне хватило. За сочинение я получил 5/4, традиционно двойная оценка, первая за содержание, вторая за грамотность — ну разумеется, опять накосячил с запятыми, сколько ни материли меня корректоры, а я от этого, наверное, никогда не избавлюсь. Ну и «что за манера писать как курица лапой, Монахов! Надо бы тебе хорошенько поработать над почерком, не ленись, а я уж прослежу…» Ага, поработаешь тут, когда пальцы если не мышечной, то уж точно какой-нибудь нервно-рефлекторной памятью тянутся к клавиатуре, а необходимость писать от руки воспринимается как изощрённая форма издевательства! Так что писать придётся учиться чуть ли не заново, тут уж ничего не поделаешь…
А вот напоследок она меня огорошила. «Ваша Катя… в смысле, Екатерина Андреевна, она ведёт у вас историю, говорила вчера, что ты какие-то стихи читал на уроке. Не почтёшь, очень любопытно?..»
Ну конечно, запоздало сообразил я, практикантка наверняка сразу после уроков побежала к нашей классной и всё ей рассказала. И правильно, к кому же её ещё обращаться, не к завучихе же? Тем более, что про инцидент с ножом она ничего не знала, а рассказала только об истории с выброшенном портфеле да несколько странном поведении одного из учеников. Вот Татьяна наша Николаевна и заинтересовалась — я, как новенький, да ещё и появившийся под самый конец учебного года, оставался пока для неё тёмной лошадкой», успев проявить себя разве что, сочинением. Но и упоминание о стихах не оставило её равнодушными — своей памятью я отлично помню, что русичка неравнодушна к поэзии Серебряного века и в будущих девятом и десятом классах постарается передать эту любовь нам. Она и Бродского с Галичем нам читала — не называя, разумеется, фамилий, и не на уроках — в купе поезда, когда мы всем классом ездили в Ленинград, или у костра, во время поездки по есенинским местам, совмещённой с двухдневным турпоходом… Так что тут следовало быть предельно осторожным — неважно, что стихотворение ещё не написано, чуткое ухо настоящей ценительницы вполне может уловить знакомые нотки, пойдут расспросы… а оно мне надо? Так что на просьбу прямо сейчас прочитать кусочек я ответил, что и рад бы, но вот прямо сейчас мне до зарезу надо полистать геометрию к следующему уроку, так что, может, лучше в другой раз? «Опять домашнее задание не сделал? — понимающе усмехнулась она. — Ну, иди, листай, но имей в виду — мы к этому разговору ещё вернёмся…»
Ага, вернёмся — особенно, когда да классной дойдут-таки слухи о том, как любящий литературу новенький размахивал в классе ножом, словно заправский бандит. Вот тогда и посмотрим, о чём она станет со мной говорить… да и станет ли вообще. Может, просто постарается сделать так, чтобы меня прокатили на переводных экзаменах, лишив шанса остаться в этой школе? Вообще-то, на Татьяну Николаевну это не похоже, а вот та же завуч, тётка вредная, въедливая, и вполне может создать проблемы… если получит для этого достаточно веский повод, разумеется. До сих пор я с ней нос к носу не сталкивался, уроков она у нас не ведёт — вот и хорошо, надо бы и впредь держаться от неё подальше. Менять школу, да ещё и по такому идиотскому поводу, мне не хотелось категорически, тем более, что Кулябьева в девятом классе не будет, а остальные мои недруги проблемы больше не составят…
Что до стихов — то тут имелся ещё один повод быть предельно осторожным, и повод неожиданный. Заходя в кабинет, где ожидала меня Татьяна Николаевна, я мельком бросил взгляд на стенд с портретами современных советских поэтов — и чуть на месте не хлопнулся, обнаружив рядом с Робертом Рождественским и Вознесенским Иосифа Бродского! Что же, выходит, здесь автор «Мексиканского танго» никаким гонениям не подвергался и в эмиграцию не уезжал? А ведь объяснение этому может быть только одно — внутриполитические расклады в СССР изменились настолько, что портрет поэта, объявленного в моём варианте истории чуть ли не врагом народа, тут вешают на школьный стенд и, пожалуй, изучают его творчество? Привет товарищу Суслову — уж не знаю, жив ли он сейчас, но к идеологии в масштабах страны его почему-то не допустили, и результат не замедлил сказаться. А ведь тут, пожалуй, и Галича не запрещают, подумал я, сбегая по лестнице на второй этаж, и Высоцкого слушают не только на полуподпольных концертах, капустниках да квартирниках-междусобойчиках. Что же до прочитанных вчера стихов — то их здесь они могут не появиться вовсе. Сами подумайте: раз Бродский не уехал в эмиграцию, то не случилось и его путешествия по Мексике — а значит, нечем было вдохновляться на создание цикла «Мексиканский дивертисмент». Или было чем? При таких тектонических сдвигах в идеологии запросто можно представить, что советские литераторы могут ездить туристами не только в Болгарию и Польшу, но и в ту же Мексику или, скажем, в Бразилию, где в лесах много-много диких обезьян, а от Педров и вовсе проходу нет.