Душа (СИ)

Он усмехнулся.
— День сегодня и правда сумасшедший, так что необязательно заниматься любовью прямо сейчас. Мы слишком долго этого ждали. Обидно будет кувыркнуться наспех, из последних сил, только ради того, чтобы отдать честь традициям.
Я открыла рот. Он чуть приподнял брови.
— Там найдётся полотенце для меня?
Мне пришлось кивнуть.
— Переоденься, иначе простынешь, а ты нужна мне здоровой.
Когда Ромка вышел из ванной, я уже спала, завернувшись в одеяло, предварительно натянув одну из его футболок…
Вы, наверное, удивлены и никак не можете понять, почему я рассказываю всё это. Ответ прост и предсказуем. Копаться в своих воспоминаниях — это единственное, что мне остаётся. Жить в ипостаси призрака не слишком-то приятно. Тебя никто не видит и не слышит, а ты не чувствуешь ни боли, ни жажды, ни холода… А ещё у тебя становится слишком много времени, чтобы думать. Думать, вспоминать и сожалеть. Жизнь моего мужа катится в тартарары, а я никак не могу помочь ему. Ни словом, ни делом. Мы уже месяц сидим в нашей квартире и ждём даты суда над мальчиком, который сбил меня. Неделю назад Ромку уволили с работы за прогулы и бесконечные опоздания, точнее попросили написать заявление по собственному желанию, чтобы не раздувать скандал. Он пьёт, а я смотрю на стены со свадебными фотографиями и тихо перебираю в памяти воспоминания о том, когда мы были так счастливы…
Познакомились мы с Ромкой почти тринадцать лет назад на школьной линейке первоклашек, а через три с половиной года оказались сидящими за одной партой. До того момента я даже подумать не могла, как здорово он рисует и какие замечательные пишет стихи. Он постоянно смешил меня, вырезал из бумаги одноногих человечков и устраивал под партой настоящий кукольный театр. Я хихикала, Ромка делал наброски новых карикатур, наша первая учительница, Зоя Анатольевна, раздражённо качала головой и грозила пальцем, но всё равно оставляла нас сидеть вместе. Дисциплину на уроке мы нарушали не сильно, да и, несмотря на маленькие шалости, умудрялись учиться лучше всех в классе. Как ни странно, но год спустя наша новая классная руководительница, Татьяна Сергеевна, решила продолжить начатую традицию и опять посадила меня рядом с Ромкой. Какое-то время мы даже домой ходили вместе, точнее, Ромка делал вид, что нам по пути, а я даже не подозревала, что он живёт на другом конце улицы. Порой до нас доносились завистливые возгласы моих подружек и его закадычных друзей: «Жених и невеста! Жених и невеста!»
И всё же Ромка не носил мой портфель, не бил меня им по голове и не катал на своём велосипеде. Мы просто болтали о покемонах, о новом вкусе жевательной резинки «Dirol» и спорили о том, кто круче Магнето или Чарльз Ксавье. Вряд ли я что-то тогда чувствовала к нему. Нам было по одиннадцать, а потому я с полной уверенностью в каждом слове заявляла папе, что меня с Ромкой связывает крепкая дружба, а вся эта любовь абсолютно нас не касается. Папа в такие минуты обычно молчал, а я спокойно садилась делать уроки.
Трудно сказать, сколько бы продлилась наша дружба. Может, год, может, два, а может, не закончилась бы никогда, но в один прекрасный день Ромка пропал. «Как сквозь землю провалился, — сообщила я папе, пряча слезы, — и ведь даже не сказал, что уезжает!». Папа приложил кулак к подбородку, а я затаила дыхание, потому что любила, когда папа так делал. Это всегда означало только одно — он разберётся, и всё будет хорошо. Папа действительно разобрался, но лучше мне так не стало. Оказывается, отцу Ромки предложили хорошую работу в другом городе, и тот, не раздумывая, укатил туда вместе с женой и сыном.
Следующие четыре года мне оставалось только учиться, читать книги и вспоминать Ромкин кукольный театр под партой. Я не позволяла себе тосковать по нему и первое время даже злилась, что он ничего не сообщил об отъезде. Впрочем, он и сообщить то, наверное, не мог. Собрались они быстро, летом мы почти не виделись, да и в ту неделю я жила у тёти в деревне и училась доить козу. К концу девятого класса большинство моих хорошеньких одноклассниц закрутили романы со старшеклассниками. Я старалась не обращать на них внимания. Отчего-то мне были совершенно не интересны прогуливающиеся мимо мальчики, и я даже начала считать влюблённость глупым занятием, отнимающим слишком много времени. Однако в начале десятого класса к нам в школу неожиданно вернулся Ромка.
 
Я с трудом узнала в этом долговязом, надменном юноше розовощёкого, пухленького паренька, который рисовал для меня смешных человечков с маленькими ногами и огромным носом. Он демонстративно курил под лестницей, высмеивал учителей и младших школьников, напоминающих характером или телосложением Невилла Долгопупса, носил в правом ухе серёжку, коротко стригся и постоянно прогуливал последние уроки, умудряясь просыпать первые. Хуже всего, что он никак не мог определиться с профильными предметами. То мечтал строить ракеты на Байконуре и заявлялся в физико-математический класс, то вдруг бросал его и целыми днями бренчал на гитаре, объясняя всем и каждому, что непременно станет рок-звездой.
Большинство моих одноклассниц от Ромкиного поведения пребывали в лёгком восторге. На переменах они то и дело томно вздыхали по нему и во всеуслышание называли симпатичным и лапочкой. Я злилась. Злилась и осуждала их отвратительный вкус. Тогда я не понимала, что дело не в их вкусе, а в моей ревности. «Никакой он не лапочка, — говорила я по утрам зеркалу. — Подумаешь, симпатичный. Он же совершенно без мозгов. Никуда не поступит! Так и будет всю жизнь бессмысленно бренчать на дурацкой гитаре».
Я ежедневно прокручивала эти слова в голове и была совершенно уверена в своей правоте до тех пор, пока не услышала практически то же самое из уст Оксаны Леонидовны. В тот день я оставила пакет с обувью в классе, но обнаружила её отсутствие только у раздевалки, когда накинула на плечи пуховик. Чертыхнувшись, я побежала обратно на четвёртый этаж и уже там, у дверей в кабинет, стала свидетелем горя своей будущей свекрови.
Вероятнее всего, она устала, измучилась и выпалила те страшные слова от отчаяния, просто потому что не знала, как поступить и что делать. Татьяна Сергеевна вызывала её уже в третий раз за последний месяц, но с успеваемостью и дисциплиной у Ромки лучше не становилось.
— Я одна! — кричала Оксана Леонидовна, прикладывая к опухшим глазам жёлтый платок в цветочек. — И не могу за всем уследить! Отец нашёл себе молодуху и бед не знает — ему на сына плевать. Я бьюсь изо всех сил, работаю на трёх работах, но Роме хоть бы хны. Он меня в грош не ставит.
От удивления я открыла рот и уронила на пол тяжёлый рюкзак. Честно говоря, я даже не догадывалась, что Ромка теперь живёт только с мамой. «Может быть, поэтому он и ведёт себя так, — подумала я, чувствуя неприятное сосание под ложечкой, — может, он таким образом хочет привлечь к себе внимание?»
— Тем не менее, — Татьяна Сергеевна с сочувствием посмотрела на Оксану Леонидовну и пригладила выбившиеся из причёски волосы, — до конца полугодия остаётся месяц, а у Романа наклёвываются три неаттестации и как минимум три двойки.
Она вздохнула, склонила голову набок и вытянула губы в тонкую линию.
— Рома, надо что-то менять, иначе десятый класс ты не закончишь.
Оксана Леонидовна с шумом втянула в нос воздух.
— При желании ты бы мог хорошо учиться. Голова у тебя что надо, — продолжила Татьяна Сергеевна, глядя куда-то в потолок. — Реши уже, чем ты хочешь заниматься.
— Я думаю: из Ромы получится отличный врач, — отчеканила я и быстро распахнула двери класса.
Татьяна Сергеевна нахмурила брови, Ромка закатил глаза и отвернулся. Оксана Леонидовна напротив выпучила их, приложив ладонь к щеке так, словно у неё от боли свело всю челюсть.
— Хирург, стоматолог или реаниматолог, — продолжила я, волоча по полу рюкзак.
— Белова, ты что здесь делаешь? — на минутку Татьяна Сергеевна растерялась и даже закашлялась, по-видимому, подавившись слюной.
— Я сменку в классе забыла.