Душа (СИ)

Всплеснув руками, я истерически захихикала. Колкая фраза про лошадь, которая когда-то привела меня в чувства, теперь пощёчиной ударила по лицу. Неужели папа тоже отказался от меня?
— Я никогда от тебя не откажусь, — печально произнёс он, как будто прочитав мои мысли. — Но сейчас вмешиваться не буду. Мы много раз говорили с Романом на эту тему. Пусть занимается тем, что нравится. Пусть ищет занятие по себе.
— Она злится. — «Демидыч» посмотрел на меня прямо и без улыбки.
— Я понимаю. — Папа убрал сахарницу и накрыл печенье салфеткой. — Но помочь не могу. Каждый человек имеет право на выбор. И он должен прийти к нему сам. Захочет быть врачом — будет. Не решай за него.
Я стиснула зубы и отвернулась к окну. Злость заполняла голову, злость заполняла всё тело, и я не могла найти на неё управу.
— Она хочет быть с вами, — продолжил «Демидыч», — всегда. Хочет приглядывать все оставшиеся годы. Она очень вас любит. Вас обоих. И очень переживает.
Выдавив вялую улыбку, папа вернулся на выдвинутый стул.
— И совершенно напрасно переживает. Мы проживём. Я пригляжу за Романом. Сколько смогу, пригляжу. Рано или поздно он успокоится. А тебе, Наташа, надо идти дальше. Не блуждать между мирами, а уйти в свет.
— Куда уйти?
От последних папиных слов стало особенно горько. Не просто горько, больно. Он словно ударил меня. И не легонько по лицу, а со всей силы и прямо в солнечное сплетение.
— Тебе надо познакомиться с мамой. Она тебя давно ждёт. А Роман всё равно Антону не поверит, ты и сама знаешь это.
Не глядя на папу, я попыталась прикусить губу. Боль между рёбрами уменьшаться не собиралась, и мне даже пришлось прикрыть глаза, чтобы хоть немножко унять её.
— Николай Андреевич правду говорит. Ты должна уйти в свет. — Покачнувшись на стуле «Демидыч» расправил спину. — В беспокойных душах нет ничего хорошего.
Я усмехнулась и еле сдержала во рту, рвущиеся на волю гадости. Выдохнула и произнесла как можно более мягко:
— Когда пойдёшь навещать Тимура, скажи, что мне жаль. Я не хотела, чтобы он попал в колонию. Я и сегодня не считаю его убийцей.
Дослушав до конца мою просьбу из уст «Демидыча», папа снял очки и потёр переносицу. На лице его застыло странное выражение, что-то среднее между радостью и отчаянием.
— Конечно, я передам. Я всё ему передам. А ты не бойся. Мы справимся. Все мы справимся. И у тебя больше не останется незаконченных дел.
Потом они ещё немного посидели. Снова выпили чая, поели печенья и обсудили последние ничего незначащие новости. «Демидыч» засобирался домой уже затемно. Проковылял в прихожую, молча натянул телогрейку, набросил на уши шапку и затянул шнурки на ботинках. Папа пожал ему руку и незаметно что-то сунул в карман. Я не стала выдавать его тайну, и лишь у порога, в дверях, наконец, решилась поблагодарить хоть и бывшего, но всё ещё друга:
— Спасибо, Антон. Спасибо, что приехал.
«Демидыч» приложил к шапке руку, делая вид, что отдаёт воинское приветствие.
— Савва не приходил ко мне. Не бойся. Может, сама Альбина написала то послание? Спроси у неё. Сынок наверняка научил мать кое-каким штукам.
— Спрошу. А кто избил тебя тогда?.. Тогда, когда я приходила?
Он пожал плечами. Вышло как-то чересчур резко и искусственно.
— И всё же, — упорствовала я. — Савва? Твой сосед? Кто?
— Ребята какие-то. Сказали, за Алишеровых.
Случайно вскрывшаяся новая правда окончательно размазала меня по полу. С губ сорвалось одно-единственное имя: «Костя».
«Демидыч» не ответил, вероятно, потому что просто не знал, кто такой Костя.
— Последний вопрос. — Я вышла на лестничную клетку и вплотную подошла к нему. — Ты продолжишь пить таблетки?
— Таких, как ты, слишком много. — Он почесал затылок и погладил взглядом облупившуюся краску на перилах лестницы. — Если я не буду их пить, то однажды точно словлю зайчика.
Я кивнула. «Демидыч» сделал свой выбор, и я не стала переубеждать его, просто произнеся последнее:
— Ну тогда прощай и передавай привет Галине Ивановне.
***
Знаете, а я раньше всегда любила отмечать свои дни рождения. Мне нравилось получать подарки, есть торт, загадывать желания и задувать свечи. Тётя Глаша каждый год не уставала повторять, что с возрастом это пройдёт, но я никогда в этом отношении ей особо не верила. Мне хотелось побыстрее вырасти, и я никогда не думала, что встречу своё двадцатилетие в обличии призрака.
 
Предчувствие чего-то плохого поселилось во мне ещё утром. Я боялась, что сегодняшний день повторит августовские поминки. Ромка не ответил на папин звонок, хотя знал, что тот снова собирает всех у себя. В полдень он ушёл на кладбище и, оставив на моей могиле охапку кроваво-красных роз, вернулся домой. Развалился на диване и до вечера потягивал пиво из холодильника, перебирая наши свадебные фотографии. Не было свеч, не было праздничного торта. Мы просто делили тишину на двоих.
Около десяти вечера я не выдержала. У папы в окнах всё ещё горел свет. Видимо, Оксана Леонидовна и моя университетская подруга Юля по-прежнему сидели на кухне и давились сладким пирогом с клубникой. Я не смогла к ним подняться. Или не захотела. С момента ухода «Демидыча» папа не прекращал говорить о свете, и это порядком меня раздражало.
Говорят, дни рождения надо проводить с семьёй, любимыми или друзьями. Теперь друзей у меня было мало, и я поспешила к той единственной, которая ещё осталась.
Как ни странно, но в роддоме Альбины не оказалось, и это меня удивило, но не расстроило. Я знала второе место её обитания. Альбина сидела у Саввиного столба, как обычно, прислонившись к дереву спиной, подтянув колени к груди и глядя куда-то на небо.
Я позвала её, но она промолчала, как будто и не услышала меня вовсе и затянула какую-то странную песню. Её взгляд не понравился мне. Снова блуждающий, снова отрешённый. Старый, в одну точку, как в приюте.
— Альбина, — я потрясла её за плечи и повысила голос: — Альбина, ты здесь?
Она запела громче и отмахнулась от меня, как от назойливой мухи. Хотелось ли мне уйти? Хотелось. Но в состоянии тихого помешательства бросить её я не могла, поэтому и решила применить последнее, самое действенное оружие:
— Альбина, где Савва? Где твой ребёнок?
Слово «ребёнок» подействовало тотчас. Она встрепенулась и с трудом сфокусировала на мне взгляд.
— Ты кто такая? — Её голос был хриплым, как у больного или только что проснувшегося мужчины. — Что тебе нужно?
— Я Наташа! Помнишь, я привела к тебе Савву?
— Савву? — В медленно вращающихся глазах промелькнуло узнавание. — Тебя сбила машина. И ты искала Антона. Антона, что теперь живёт в Ч***
— Молодец, — я улыбнулась и погладила её по руке. — Антон приехал и поговорил с папой. Спасибо тебе. Это ведь ты оставила послание на зеркале?
— Наверное, — она задумалась. — Я иногда пишу женщинам со слабыми детками. Пишу, что они поправятся. Души не улетели — значит поправятся. Это единственное, чему я смогла научиться, если не считать прохождение без дверей…
— Это неплохо. Я вот не умею писать…
Альбина встрепенулась и, подняв руку к небу, попыталась большим пальцем закрыть Полярную звезду:
— Такая большая, а так легко прячется, — произнесла она, подбирая под себя ноги.
— Всё дело в расстоянии.
— Что?
— Неважно. — Я села на землю рядом. — Сегодня мой день рождения. Мне двадцать, представляешь?
Склонив голову набок, Альбина внимательно оглядела моё лицо.
— Двадцать? Ты рано вышла замуж. Беременная была?
— Нет. — Я засмеялась. Когда-то этот вопрос дико раздражал меня. Хотя, дело понятное. Сейчас никто не женится в девятнадцать, ранние браки разваливаются быстро, да и вообще… Но мы просто решили, что так будет правильней. Многие из наших знакомых снимали квартиры и делили одну постель на двоих в гораздо раннем возрасте, а мы всего лишь нашли в себе смелость дойти до ЗАГСа. — Понимаешь, если бы мы начали жить вместе так, папа бы не понял. Он человек старой закалки. Правда, свекровь долго была в шоке.