Комбатант
Александр БУШКОВ
Комбатант
Жестокие нравы, сударь, в нашем городе! Жестокие!
Роман частично основан на реальных событиях, хотя некоторые имена изменены.
Часть первая
ОХОТА НА ДЬЯВОЛА
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ОХОТА НА ДЬЯВОЛА
Бестужев впервые ехал в столь фешенебельном вагоне — но полированное красное дерево, бронзовые начищенные до жаркого блеска украшения, сверкающий лак, расшитые занавески на окнах и прочие атрибуты роскошной жизни на него не произвели ни малейшего впечатления. Не до них было — да и находиться в этих декорациях ему предстояло всего лишь несколько минут, до полной и окончательной кончины Готлиба Краузе…
Сбросив пиджак и ослабив узел галстука, он распахнул на всю ширину окна вычурные занавески. Как и следовало ожидать, прямо напротив его купе помещался герр Майер, с присущим опытному полицейскому терпением застывший живой статуей.
Притворившись, будто не замечает неотвязного провожатого, Бестужев щелкнул крышкой портсигара и расположился на огромном мягком диване в позе человека, которому больше совершенно некуда спешить. Краем глаза он видел, что Майер так и торчит на прежнем месте с совершенно равнодушным лицом.
На австрийских вокзалах, как и повсюду за границей, в колокол не звонили. Сигналом о том, что поезд отправляется, служили громогласные выкрики кондукторов. Вот и сейчас, когда подошло время, Бестужев услышал зычное:
— Фертиг! Фертиг!
И сидел в той же небрежной позе, пуская дым. Экспресс Канн — Ницца — Вена — Санкт-Петербург тронулся совершенно незаметно — просто-напросто в один прекрасный момент пол под ногами едва уловимо вздрогнул, станционные здания, люди на перроне — все помаленечку стало уплывать назад.
Без всякой спешки приподнявшись, погасив папиросу в сияющей бронзовой пепельнице, Бестужев подошел к окну и самым вежливым образом раскланялся с представителем императорско-королевской тайной полиции. Герр Майер с непроницаемым лицом слегка приподнял котелок и повернулся, явно собираясь уходить, считая свою миссию выполненной.
Бестужев моментально преобразился. Двигаясь со всей возможной быстротой, он накинул пиджак, бегло проверив, не вывалилось ли что-нибудь из карманов, затянул галстук, нахлобучил шляпу и вышел в коридор, где стены были обиты тисненой кожей, а на полу постлан алый ковер.
Величественный, монументальный обер-кондуктор оставался на прежнем месте, у выхода в тамбур. Его можно было принять за генерала какого-нибудь полуопереточного южноамериканского государства: белоснежный мундир, погоны из галуна, аксельбант, в сапоги можно смотреться, как в зеркало…
Поезд принадлежал одной из российских железных дорог, а следовательно, и «обер» был подданным Российской империи — потому Бестужев и выбрал именно этот план… За окном все так же неспешно проплывали здания и люди. Подойдя вплотную к импозантному усачу, Бестужев кивнул на боковую дверь, противоположную той, через которую вошли пассажиры.
— Отоприте немедленно.
На холеной физиономии отобразилось легкое удивление:
— Простите, господин…
Упершись ему в переносицу тяжелым взглядом, Бестужев произнес с расстановкой, веско, тем именно тоном, какой в пределах Российской империи производил должное впечатление:
— Живо отопри дверь, болван! Охранное отделение! На товарный, под Владивосток, захотел? Жив-ва, морда!
Вот теперь в глазах «обера» мелькнуло надлежащее почтение, и он с поразительным для столь монументальной комплекции проворством зашарил по карманам в поисках ключа, найдя, кинулся к двери, бормоча:
— Сей секунд-с! Не извольте беспокоиться, мы с понятием…
Замок щелкнул. Повернув ручку и придерживая дверь рукой, Бестужев бросил наставительно:
— Не было меня здесь, ты понял? Пустое купе!
— Будьте благонадежны, ваше…
Бестужев был уже на лесенке. Оглянувшись вправо-влево, примерившись, ловко спрыгнул на перрон с противоположной стороны поезда. Чтобы не привлекать внимания публики на перроне, тут же обернулся к вагону и пошел за ним следом, сияя лучезарной улыбкой, махая рукой так, словно провожал кого-то по-настоящему близкого. Уловка подействовала, на него не обратили ни малейшего внимания.
Слегка ускорил шаг, чтобы поезд его не обогнал — господин Майер мог и остаться на перроне по исконно немецкой служебной ретивости. Остановился, только выйдя из-под высокой стеклянной крыши вокзала.
Мимо проплывали вагоны, украшенные начищенными медными буквами МОСВ [1]. Багажный вагон. Холодильный вагон, в котором обычно везли в Россию нежный груз — фиалки из Италии. Бестужев печально покривил губы — сейчас там находилось и тело поручика Лемке, точнее, петербургского приват-доцента Людвига Фридриховича Вернера, совершавшего поездку ради собственного удовольствия и злодейски убитого в Вене неизвестными злоумышленниками…
Перейдя пути по звонкой металлической эстакаде, он уверенно направился к боковому выходу, предъявил контролеру перронный билет и беспрепятственно покинул вокзал — один из многочисленных провожающих, не обремененный ничем, кроме тросточки (той самой, с залитой свинцом рукоятью), прилично одетый молодой человек, ничем не выделявшийся из толпы венцев. Опять-таки с непринужденностью истого венца направился к остановке конки, высматривая номер пятьдесят седьмой, идущий на Луизенштрассе. Когда сытые, аккуратные немецкие лошадки с коротко подстриженными хвостами остановились, вошел в вагон и устроился на свободном месте у окна. Прикрыв глаза, облегченно вздохнул: слежки за ним не было, значит, удалось уйти, не привлекая внимания, все, кому это ведать надлежит, полагают, что он по-прежнему находится в набирающем скорость поезде…
Легкомысленного настроения не было — откуда ему взяться, не та ситуация — но он определенно ощущал некую легкость как в движениях, так и в мыслях. Он был сейчас чем-то вроде Невидимого Человека из английского романа Уэльса, его как бы и вовсе не существовало на свете.
Рижский коммерсант Готлиб Краузе хотя как будто бы и оставался в этом мире — но исключительно в виде паспорта, лежавшего в кармане генерала Аверьянова. В прозаической венской конке ехал, да будет вам известно, коллежский советник Иван Бернгардович Фихте из Санкт-Петербурга, скромный чиновник Министерства юстиции, путешествовавший для собственного развлечения и за собственный счет. Российский подданный немецкого происхождения — наиболее удобная личина и в Германии, и в Австро-Венгрии — в таковом немцы видят как бы чуточку и своего, не вполне иностранца…
Как опытный жандарм, знающий законы сыска, он понимал, что пребывает сейчас в совершеннейшей безопасности. Надежно растворился среди миллиона семисот тысяч жителей дунайской столицы. Никто не объявлял в розыск человека с его приметами, никто понятия не имел о паспорте на фамилию Фихте. Ну а шанс столкнуться нос к носу с графом фон Тарловски или кем-то из его людей настолько ничтожен, что его и не следует принимать в расчет. Вот уж поистине, Невидимый Человек… О его существовании никто и не подозревает, а потому и искать не станет.
При нем была значительная сумма денег и браунинг, позаимствованный у одного из офицеров Аверьянова. В сочетании с чистым паспортом — вполне достаточная экипировка для предстоящей работы. У других порой и того не было…
Опять-таки как опытный сыщик, он прекрасно отдавал себе отчет, что его спасительная невидимость — до поры до времени. Любой нелегал — каковым он, собственно, сейчас и являлся — невидим и неуловим исключительно до той поры, пока не вошел с кем-нибудь в связь. Пока не оказался в среде, плотно контролируемой полицией. Это одна из тех азбучных истин, какие прекрасно знают и те, кто скрывается, и те, кто ищет.