Смертник (СИ)
Сжимая в руках нагревшийся от тепла ее рук автоматный магазин, она чуть было машинально его не отстегнула. Она вспомнила, как целую жизнь назад, она училась в школе в районном центре. Военрук, оставшийся не у дел, от нечего делать учил ее собирать и разбирать автомат. Вот тогда она и почувствовала необъяснимое влечение к оружию, ко все этим затворным рамам, ствольным коробкам, ударникам. Сколько там времени ей требовалось, чтобы разобрать и собрать АКМ? Десять секунд, пятнадцать? Память не сохранила. Зато Ника отлично помнила, как легко проделывала это с закрытыми глазами. В поселковой школе не осталось мальчишек подросткового возраста, поэтому Василий Петрович чувствовал себя незаменимым, отвечая на проявленный к оружию интерес. Даже если интерес проявила девчонка. А уж верхом блаженства было упросить военрука сходить в лес пострелять. Еще каких-нибудь лет десять назад, в лес на стрельбища водили учеников выпускных классов. Правда, их уделом были винтовки. Но Рубикон для Василия Петровича был перейден. Вскоре, списанный старенький автомат снова познал радость стрельбы.
Ника сидела на холодном полу, и холод проникал внутрь. Наверное, следовало подложить под задницу рюкзак, но она плевать хотела на простуду. Все равно там, внутри, беречь стало нечего. Все, что можно было беречь, осталось в эмалированном тазу того хирурга, который повторно зашивал ей рваную рану промежности. В ту ночь Ника умерла как женщина. И теперь внутри царил такой же холод, как снаружи.
Девушка оставила в покое автомат, когда часы с люминесцентным покрытием показали пять тридцать. Разжала онемевшие пальцы и выпрямила усталую спину. Она не успела прикоснуться к проводнику, как он открыл глаза.
– Отбой, Очкарик, – тихо сказал он.
Ника склонила голову на рюкзак, но уснуть так и не смогла.
Грек скомандовал подъем вскоре после того, как в сторожке стали угадываться предметы. После завтрака – галеты с еще не остывшим в термосе чаем – он повел новичков вглубь Зоны, так и не удосужившись объяснить, какие же твари ночью так надрывались. Хотя Макс поинтересовался.
– Разберемся, – скупо ответил Грек. – Очкарик, видишь дерево с обломанной вершиной? Дуй прямо и никуда не сворачивай. Макс следом. Потом ты, Краб. Вперед.
Честно говоря, Ника думала, что ее охватит какое-нибудь чувство от первых шагов по легендарной Зоне. Ничего похожего не произошло. Пейзаж вокруг ничем не отличался от того, что остался по ту сторону насыпи. Чахлая трава. Хилые деревья с искореженными стволами. Серое небо над головой. И ветер.
Ника ступила с намеченного пути неосознанно. Вдруг показалось, что тропа там огибает кочку – всего-то полтора шага в сторону. Вот она и обошла кружным путем заросший травой холмик. И двинулась, было, дальше.
За спиной кто-то сдавленно захрипел. Сжимая в руках автомат, Ника оглянулась, пытаясь быстро нащупать предохранитель. Но стрельба не понадобилась.
На том самом холмике, который она обошла, на коленях сидел Макс. В вылезших из орбит глазах застыл ужас. Сорванная верхняя пуговица висела на нитке. Макс пытался вздохнуть, но из горла вырывался надсадный хрип. Он задыхался.
Грек не спеша подошел к корчащемуся в судорогах парню и за шкирку вытащил его на тропу. Макс со свистом втянул воздух, и в мокрых от слез глазах стало проявляться осмысленное выражение. Проводник оставил его в покое и повернулся к Нике.
– Очкарик, подь сюда.
Ника сделала шаг к нему, опасаясь скорой расправы. Проводник улыбнулся, и она его не узнала. От прежнего добродушного человека, который изо всех сил старался казаться суровым, не осталось и следа. Этому человеку не нужно стараться, он и был жестким, собранным и страшным.
– Ты зачем с тропы сошел, сынок? – ласково спросил он. – Я приказал тебе идти прямо и ни шагу в сторону. Приказал?
– Да, – она кивнула головой. – Просто мне показалось…
– Что тебе показалось, сынок? – так же участливо поинтересовался он.
– Там ветер был везде, – Ника замялась. – Трава вроде как колыхалась. А там нет. Вот и все.
– Ага, – констатировал проводник и повернулся к Максу. Тот с трудом приходил в себя. В распахнутом вороте куртки на шее горели темные глубокие царапины. – В Зоне каждый доверяет только себе. Осознал? Если ты идешь следом за Очкариком, это еще не значит, что у тебя вместо головы жопа. Ты в Зоне, – он ткнул Макса в грудь пальцем и тот пошатнулся. – Один. Запомни. Всегда один. Смотри по сторонам. То, что пропустил Очкарик, ты старайся не пропускать. Он может пройти первым – и ничего. А тебя схлопнет. Почему? Я спрашиваю, – он наступал, и Максу волей-неволей приходилось отступать. – Отвечать.
– Потому что… не смотрел по сторонам, – выдавил из себя Макс.
– Точно, сынок. Все ловушки проверять твоей шкурой не будем. Запомни еще – большинство аномалий можно вычислить. Не все. Но многие. Здесь Зона, сынок. В ней нет ошибок. В ней есть жизнь, и есть смерть. И ничего посередине. Кроме твоей глупости, чаще всего. И везенья – это реже. Молодец, Очкарик. Из тебя выйдет толк. Курс прежний. Вперед.
И Ника пошла вперед.
С каждым шагом Зона, почувствовав над людьми власть, проникала через поры под кожу, вливалась в кровь, стремительно завоевывая чужое пространство.
ГРЕК
Грек взял курс на север, рассчитывая к вечеру добраться до Темной долины.
Зона терпеливо выжидала, заманивала вглубь. Обычный набор: вакуумные или безвоздушные, если быть точнее, ямы, пара гравиконцентратов, карусели, да десяток мелких, рассчитанных на одного человека изнанок. Отработанных, черт побери.
Страшное зрелище представляет собой человек, вывернутый наизнанку.
Черная земля, пропитанная кровью. Обломки костей, протыкающих со всех сторон кровавые куски плоти. Жуткое бесформенное месиво из белеющих костей и мяса. Невозможно представить себе, что прежде все это было человеком. Черепная коробка скрыта за мозговым веществом. Рыхлая масса, серыми червями облепившая обломки черепа. Словно не пряталась внутри, а наоборот, стеклась на запах крови. И как насмешка Зоны – два нетронутых глазных яблока – среди бесформенной ноздреватой массы, таращившие зрачки в хмурое небо.
Грек далек был от мысли таким демонстративным способом запугать новичков. Много чести для таких сопляков, из которых, похоже, только один чего-то стоил – Очкарик. Еще может быть, Макс. Только о последнем думать не хотелось. Вообще, Грек предпочитал поменьше общаться в Зоне с такими вот парнями – которых заранее записал в смертники. Приберет Макса к рукам Зона, тот и пикнуть не успеет. На взгляд Грека, такова участь всех, кто слишком близко к сердцу принимает сталкерский неписанный Кодекс.
Зона терпеть не может ничьих законов, кроме своих собственных. С этим не поспоришь. Захочет наградить – наградит. До конца дней своих богатым будешь. И плевать она хотела на твои заслуги перед обществом. Будь ты хоть распоследним подлецом – отвалит по полной. А уж захочет наказать, так будь ты хоть трижды святошей – отгребешь и "за что?" спросить не успеешь.
У заброшенного колодца – все, что осталось от лесного хутора – пришлось остановиться. Вода здесь отличалась чистотой. Ходили слухи, что ученые объяснили природу такого странного для Зоны явления. Сразу под колодцем произошел разлом, и вода поступала сюда едва ли не с артезианских глубин.
Грек дождался, пока все утолят жажду и скомандовал подъем.
Наблюдая за тем, как Очкарик сам вычислил комариную плешь, Грек вернулся к прерванным рассуждениям.
Чтобы не быть голословным, достаточно вспомнить Параноика. Иные сталкеры за артефактами в Зону ходят. С этими все ясно. Иные к ученым на Янтарь нанимаются – говорят, деньги немалые получают. Работать, конечно, приходится, будь здоров. Дохнут они на Янтаре, как мухи. Поговаривали, что не только ученые там над разными перерожденцами опыты ставят, но и Зона тоже со своей стороны… экспериментирует. Над людьми.