Жалкая (ЛП)

Я и люди не очень-то ладим.
Я прохожу по небольшому коридору с задней стороны главной кухни и выхожу из дома через боковую дверь, стараясь потуже натянуть капюшон и держаться на краю территории, вне зоны видимости многочисленных камер наблюдения.
В конце концов, я дохожу до деревьев, ограждающих территорию, и направляюсь в самую гущу их, опавшие листья хрустят под моими ногами. Я никогда не любил лето — что-то в прохладной погоде и запахах осени приносит покой, в который я погружаюсь, и когда сентябрьский ветерок ударяет меня по лицу, заставляя нос трепетать, а уши гореть, чувство удовлетворения согревает центр моей груди.
Впервые после разговора с сестрой гнев улетучивается, а на его место приходит сосредоточенность, пока я выхожу на поляну среди деревьев. Я иду к небольшому коттеджу, расположенному в центре, по выцветшей и потрескавшейся дорожке из желтого кирпича, наполовину заросшей растительностью и сорняками, пока не дохожу до деревянного крыльца. Потянувшись в карман, металлические зубцы ключа впиваются в мои пальцы, и я вытаскиваю его, отпираю входную дверь и прохожу внутрь.
Здесь крошечная гостиная с зеленой бархатной кушеткой, маленьким дубовым журнальным столиком, которым редко пользуются, и чуть в стороне — кухонька с белой плитой и мини-холодильником. Ничего особенного. Но это моё.
Я прохожу мимо всего этого, направляюсь в заднюю спальню и распахиваю дверь в гардеробную.
Глубоко вздохнув, я раздвигаю вешалки с одеждой и опускаюсь на колени, проводя рукой по небольшой вмятине в гипсокартоне. Она тусклая, сделана специально, чтобы слиться с потертой краской. Вы вряд ли заметите её, если только не будете знать, куда смотреть.
Мои пальцы проникают под небольшую выемку и тянут за неё, позволяя спрятанной двери распахнуться, открывая темную комнату и бетонные ступени, ведущие глубоко под землю. Когда я встаю, мои колени хрустят, отдавая тупой болью в ноге, и я морщусь, когда вхожу в затемненное пространство, дергаю за веревочную лампочку, прежде чем повернуться и закрыть за собой потайной вход.
Я спускаюсь по ступенькам и иду по узкому бетонному коридору. Мурашки бегут по шее и разбегаются по рукам. Я ускоряю шаг, звук каждого из которых рикошетом отражается от стен и отдается в ушах.
Есть определенный холод, который возникает, когда находишься ниже уровня моря и окружен цементом. Он проникает в кости и вызывает дрожь по позвоночнику, и сколько бы раз я ни совершала этот поход, я так и не смогла к нему привыкнуть.
Наконец, я дохожу до конца коридора и останавливаюсь перед большой стальной дверью с подсвеченным экраном слева. Подняв пальцы, я прижимаю руку к нему, наблюдая, как он сканирует мои отпечатки и открывает замок.
Я открываю дверь, сотни металлогалогенных ламп светят так ярко, что у меня слепит глаза. Позади меня раздается слабый щелчок замка, но я уже позволяю своему взгляду сосредоточиться на том, что передо мной.
Удовлетворение поселяется в моей груди, когда я прохожу по длинным рядам садовых грядок, направляюсь к центру комнаты, где стоит цифровой термостат, и наклоняюсь, чтобы посмотреть на цифры.
25,9 градусов по Цельсию. Идеально.
Я отмечаю время. Два часа до тридцати градусов, сразу после того, как солнце опустится за горизонт.
Эти растения — темпераментная порода.
Это не единственный термостат, который мне нужно будет проверить. Эта подземная зона занимает площадь в два акра и разделена на небольшие помещения для более удобного содержания. Улыбаясь про себя, я представляю, что бы подумала Несса об усовершенствованиях, которые наш отец сделал в коттедже, подаренном мне.
Тепло разливается по моим конечностям, и я стягиваю с себя толстовку, а затем кладу руки на бедра и наслаждаюсь зрелищем. Из всех мест, где я побывала за свою жизнь, именно здесь я чувствую себя как дома. Может быть, это потому, что только здесь я не оглядываюсь постоянно через плечо, погружаясь в свое любимое занятие.
Одиночество.
И ботаника, конечно, хотя это не столько страсть, сколько средство достижения цели.
  
Я смотрю на тысячи стручков, которые прекрасно растут, почти готовые к пересадке.
Еще один день… может быть, два.
Понимаете, Дороти не осознаёт — и никто другой не знает — что хотя наш отец может быть лицом семейного бизнеса, он не мозг.
Для этого ему нужна я.
Поэтому она может пользоваться его вниманием и осыпать его любовью, но не она по-настоящему не пользуется его благосклонностью.
А я.
И она начинается прямо здесь, в моей оранжерее, полной маков.
  
5. НИКОЛАС
 
Я никогда не проводил так много времени, разглядывая блестящие камни.
Последний месяц я провел в изоляции, отдаляясь от «Ника Вудсворта» и становясь «Брейденом Уолшем, выдающимся вором», в то же время изучая тонкости и особенности редких драгоценностей. Я прятался в своей новой квартире в центре Кинлэнда, любезно предоставленной УБН(управление по борьбе с наркотиками). Единственными людьми, с которыми я общался, были — Кэп, Сет и Десмонд Диллам, лучший ювелир в трех штатах. Я жил и дышал огранкой, чистотой, цветами и всем, что между ними, пока мои глаза не начинали наливаться кровью и мне не начинал сниться блеск от камней.
Когда я не учусь этому, я тону во всем, что могу узнать о Фаррелле Уэстерли и его влиянии, хотя узнать я могу не так уж много. Хотя Фаррелл явно управляет улицами Кинлэнда, сам город держится в секрете, а внутренняя работа их компании запрятана лучше, чем Форт Нокс(военная база США). Все, на что мне приходится опираться, — это пиксельные фотографии с камер наблюдения, которые ничего не доказывают, и — догадки—.
Добавьте к этому тот факт, что Фаррелл, по-видимому, является современным Робин Гудом, который делится своим богатством с обществом, и это делает получение информации похожим на вырывание зуба без новокаина.
У него две живые дочери, но очевидно, что старшая, Дороти, любит жить в центре внимания. В моих файлах есть десятки фотографий: прогулки по городу, бранчи с друзьями, сидение в гольф-каре с её отцом, когда они играют в гольф с его «деловыми партнерами».
Другая его дочь, Эвелин, кажется ведет более затворнический образ жизни. Есть несколько фотографий, но всегда сделанных издалека. Я знаю, что она невероятно умна, окончила школу в возрасте шестнадцати лет, но самая четкая фотография, которая есть в нашем архиве, старая. Светло-каштановые волосы, темно-карие глаза и лицо, не утратившее округлости, которая приходит с юностью. Все более новые фотографии только с камер видеонаблюдения.
Я напрягаю пальцы, пока Сет болтает мне на ухо. Он мой связной — тот, с кем мне поручено встречаться каждую неделю. Кроме этого, у меня не будет никакого внешнего взаимодействия с моей реальной жизнью.
— Жаль, что мы не сходили куда-нибудь в последний раз, — вздыхает Сет.
— Мы уже ходили, — отвечаю я, закрывая старую и потрепанную книгу в своей руке.
Это книга стихов; единственное, что у меня осталось от моей матери, и хотя в наши дни я не могу даже думать о ней, по какой-то причине, даже когда я притворяюсь кем-то другим, я держусь за неё. Может быть, потому что это напоминает мне о том, почему я делаю то, что делаю. Некоторые из единственных трезвых моментов у нас были, когда она ложилась в мою кровать и читала эти стихи, пока я не засыпал.
— Это вряд ли считается, брат. Ты даже не провел его со мной, придурок. Исчез, чтобы побаловать свой член. Какой друг так поступает?
В голове проносятся воспоминания о вздорной блондинке и о том, как она зажгла моё тело одним только взглядом. Мой член дергается, и я качаю головой, усмехаясь, глядя на дорогой кофейный столик каштанового цвета в моей временной гостиной.