Жалкая (ЛП)

Я не так функционирую.
Поэтому вместо этого я поворачиваюсь назад, чувствуя, что стены словно смыкаются вокруг меня. Подойдя к нему, я скольжу пальцами по его шее и поднимаюсь на носочки, оставляя мягкий поцелуй на его припухших губах.
Его глаза темнеют.
Затем я выхожу из туалета, двигаясь как можно быстрее, чтобы убедиться, что он не последует за мной.
Он этого не делает.
И когда три часа спустя в переулке я пускаю пулю в шею бармена Эндрю, наблюдая, как его кровь заливает потрескавшийся тротуар, а он падает на колени… всё, о чем я могу думать, это о том, как бы я хотела назвать Николасу своё имя.
  
3. НИКОЛАС
 
Мой желудок завязан в узлы. Такие, от которых тревога закручивается в голове, а желчь поднимается по задней стенке горла.
Меня мало что беспокоит и ещё меньше что тревожит, но каждый раз, когда я смотрю на свою сестру, Роуз, эти чувства бродят там, на заднем плане и мучают мою совесть, как птица, клюющая дерево. Знание того, что я вижу её в последний раз и вернусь неизвестно через сколько времени, усиливает это ощущение.
Это не первый раз, когда я буду работать под прикрытием, но это первый раз с тех пор, как мы остались только вдвоем. С тех пор, как я выследил её на задворках Чикаго и наконец-то, блядь, наконец-то, привел её задницу в порядок и поселил в своей квартире.
— Голоден? — спрашивает она, поднимая на меня бровь и кладя руку на бедро.
— Можно.
Я пожимаю плечами, постукивая пальцами по круглому деревянному обеденному столу, наблюдая, как она мечется по крошечной кухне. Она возится, насыпая макароны из коробки в кастрюлю и проводя обкусанными ногтями по своим темно-рыжим волосам.
— Когда ты в последний раз встречалась со своим спонсором?
Ее тело вздрагивает, и она упирается руками в край белой плиты, опуская голову с тяжелым вздохом.
— Не начинай, Ник.
— Я ничего не начинаю. Я просто спрашиваю.
— Ну так перестань спрашивать, — огрызается она.
У меня щемит в груди, и я хмуро смотрю на неё, переводя взгляд с веснушек на её лице на выступающие кости бедер, хотя они уже не так заметны, как раньше, затем на шрамы и потускневшие следы, разбросанные между пальцами и вверх по рукам.
Она берет деревянную ложку из ящика справа от себя, и другие предметы посуды звенят, когда она резко закрывает его.
— Я чувствую, как ты исследуешь меня. Прекрати это.
Уголок моего рта приподнимается, и я потираю челюсть, щетина царапается о подушечки пальцев.
— Послушай, малышка…
— Я на три года старше тебя.
Я ухмыляюсь.
— Семантика.
Она смеется, качает головой, поворачиваясь к плите и помешивая макароны.
Мой желудок сжимается, мозг пытается вытолкнуть слова изо рта, когда я не хочу их произносить. Меня мало что волнует, кроме работы, но если я за что-то и переживаю, так это то, что находится здесь, в этой комнате, и то, что я оставляю её одну на неопределенное время, вызывает тошноту в моем желудке.
— Мне нужно будет уехать на некоторое время.
Её плечи опускаются.
— Для чего?
Я провожу языком по передней части зубов.
Она колеблется.
— По работе?
Я киваю.
Она кивает головой, пальцы подносятся ко рту, где она обгладывает их кончики.
Тяжело выдохнув, я встаю, деревянные ножки стула царапаются об уродливый паркетный пол, и я направляюсь к ней.
— Это отвратительная привычка.
Она смотрит на меня, её губы дергаются в призрачной улыбке.
— Да, ну… бывало и хуже.
Нахмурившись, я легонько отталкиваю её руку от рта.
Она тихонько хихикает и возвращается обратно, чтобы продолжать помешивать пасту.
— Полегче, Ник. Если мы не можем шутить о прошлом, мы никогда не сможем двигаться дальше. Кроме того, юмор помогает мне.
  
— Юмор должен быть смешным.
— Не моя проблема, что у тебя плохой вкус.
Я двигаюсь быстро, хватаю её и притягиваю к себе, обхватываю её шею своей рукой и потирая кулаком её макушку.
Она вскрикивает, поднимает деревянную ложку, чтобы ударить меня по руке.
— Отпусти меня, придурок!
Веселье согревает мою грудь и распространяется по моим конечностям, когда я отпускаю её, улыбаясь, когда она ругается и поправляет волосы. Глядя на меня, она идет к маленькой кладовке у левой стены и поднимается на цыпочки, чтобы взять банку, а затем возвращается к кастрюле.
Лёгкая атмосфера кружится и извивается с каждой секундой молчания, пока не начинает давить мне на грудь.
— Ты сможешь ещё зайти? — спрашивает она.
Что-то застревает у меня в горле, и я сглатываю ком.
— Я не знаю.
Она кивает головой и возвращается к плите, помешивая томатный соус. Я молчу, не зная, что ещё сказать, и надеясь, что с ней все будет в порядке, пока меня нет.
***
— Я хочу адвоката.
Голос Зика О'Коннора хриплый и низкий, он выплевывает слова через металлический стол в маленькой комнате для допросов.
— Конечно, — я ухмыляюсь, откинувшись в кресле назад, пока две передние ножки не оторвутся от земли. — Но мы просто пара парней, которые разговаривают, не так ли?
Его золотистые глаза сужаются.
— Если только… — я вздыхаю, провожу рукой по волосам, чувствуя, как легкие волны возвращаются на место. — Нет, не важно.
Его челюсть сжимается.
— Боже, не начинай это дерьмо, Вудсворт, — стонет Сет рядом со мной. — Ты знаешь, что я не выношу, когда ты говоришь — не важно—, как женщина.
Я показываю пальцем в сторону Сета.
— Ты сексистский ублюдок. А я просто пытаюсь не напугать парня.
Я небрежно бросаю руку в сторону Зика, отмечая, как он слегка подается вперед в своем кресле, как будто слушает наш разговор, не желая признавать этого.
Нога Зика дрыгается так быстро, что сотрясается основание стола.
— Я не хочу быть гребаной крысой, чувак.
— Ну… — выдыхаю я, хватая свою кожаную куртку со спинки стула, когда встаю. — Либо мы, либо тюрьма.
— Ага, — ворчит он, проводя рукой по ярко-рыжему пучку на голове.
— Ты всегда можешь рискнуть, — вклинивается Сет. — Уверен, что у твоего отца есть связи, верно?
Глаза Зика темнеют, его пальцы постукивают, постукивают, постукивают по столешнице.
— О, — Сет шлепает себя по голове. — Точно, я забыл. Виноват, чувак.
— Что забыл? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
Сет поджимает губы и смотрит на Зика, а затем переводит взгляд на меня.
— Его отец умер в тюрьме.
Я киваю, поднимая руку, чтобы потереть подбородок.
— Точно, — я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Зика. — Что там было? Сорок семь ножевых ранений, и его нашли повешенным в душевой?
Его подбородок вздрагивает, а большие руки скручиваются в кулаки.
Я присвистываю, натягивая куртку на руки.
— Надеюсь, они не злопамятные.
— Ладно, — выплёвывает он. — Я в… я… но ты должен понять. Если об этом станет известно, если всё пойдёт не по плану? Они убьют меня.
— Тогда не облажайся, — я упираюсь костяшками пальцев в столешницу и встречаю золотой взгляд Зика. — А теперь расскажи мне о Дороти Уэстерли.
  
4. ЭВЕЛИН
 
— Хочешь? — спрашивает Зик, опускаясь на стул напротив меня, в воздухе витает вонь его жареной курицы и соуса.
Я корчу нос, поднимаю взгляд от своей маленькой черной тетради и качаю головой.
Он смеется.
— Я забыл, что у тебя там веганские приколы.