Вера в чудеса (СИ)

— Да, — Лекс (так, оказалось, зовут того, кто меня сюда привез) не привык смягчать ситуацию.
— И что теперь? — я не спешу паниковать.
— А теперь мы предлагаем тебе программу защиты свидетелей и охрану, — отвечает Лекс.
— С чем связана такая щедрость? — я знаю, как все это работает не понаслышке, и настойчивость мужчин меня настораживает.
— Ты просто еще не понимаешь, как ты влипла, — «успокаивает» меня Лекс.
Я действительно в тот момент не понимала, как я встряла, но дороги назад не было уже тогда. Просто Лекс знал это, а я — нет.
Меня подробно расспросили, кто я и откуда, есть ли у меня близкие родственники, как я оказалась в той гостинице. Я сообщила все личные данные, рассказала, что приехала в Москву на заработки, соврала, что паспорт потеряла, про историю с Давлатовым я умолчала, решив, что это не их дело, рассказала про дочь. На последнем моменте мужчины как-то поднапряглись.
Лекс посмотрел на Олега Петровича и сказал:
— Девочку придется забрать.
— Да, это не обсуждается, — протянул тот, потирая подбородок.
Я не поверила им, что все очень серьезно. В том, что я заблуждаюсь, я убедилась очень скоро.
После нескольких допросов через два дня после случившегося меня повезли в какую-то деревню в Подмосковье. Со мной было двое оперативников. На месте нас должны были ждать еще двое.
Когда мы подъехали к обычному деревенскому дому, меня оставили в автомобиле с одним из парней. Другой вошел в дом, потом он вдруг показался на крыльце и позвал:
— Андрюх, иди быстрей сюда.
Андрюха стал выходить из машины, однако я всполошилась:
— Я одна не останусь.
— Ладно, пошли, — парень недовольно покосился на меня.
Мы направились к дому, другой оперативник к этому времени снова скрылся в доме. Зашли в дом и от открывшейся картины Андрюха заметно побледнел. О том, какого цвета стало мое лицо, я, к счастью, представления не имела.
На небольшом столе, накрытом цветастой клеенкой, лежала отрезанная мужская голова, возле нее чем-то красным, наверное, кровью, было написано: «Привет, малышка!».
Оперативник, зашедший в дом первым, уже позвонил кому-то и докладывал:
— Тут Кирилла завалили. Как? Голову отрезали… — больше он ничего сказать не успел, потому что его собеседник отдал какое-то распоряжение.
Это я поняла, так как меня шустро вытащили из дома, запихали в автомобиль, и мы вернулись в следственный комитет.
Как я узнала позже, напарник Кирилла тоже был убит, его нашли в палисаднике возле дома, когда на место приехала следственно-оперативная группа.
  
Глава 12. Самая страшная сказка
 
Дина.
И я оказалась в аду. Потому что, все что было до этого, было пустяками, не имеющими никакого значения.
Когда случается что-то действительно плохое, у меня появляется стойкое ощущение, что это не может происходить на самом деле. Такое чувство, что снимается фильм, и я в главной роли. Сейчас мне крикнут, что съемки закончены, и все прекратится. Проблема в том, что съемки все не заканчиваются, да и фильм без всякого согласия с моей стороны перешел в жанр триллера.
Мы живем, отрицая саму смерть. Нам так проще. Мы думает о том, что завтра приготовим на ужин, что через месяц купим диван, а еще через полгода — поедем на отдых. И никто из нас не ждет старуху с косой. А когда она проходит совсем рядом, задевая нас своими смрадными одеждами, мы облегченно выдыхаем, что она не за нами, и живем дальше, снова думая о покупке дивана. И это правильно: живое — живым, а мертвое пусть останется мертвецам.
Однако я застыла на грани между жизнью и смертью. Тот, кто играл со мной в гонки на выживание, обладал изощренной фантазией и недюжинным интеллектом. Лекс и Олег Петрович уступали ему. А я… Я просто хотела выжить.
Мне восстановили документы. Еленку тоже привезли. Причем моя сладкая девочка сразу поняла, что дело — труба. Однако долго над чем-то заморачиваться, это не в ее характере. Очень скоро я заметила, что она вместе с ребятами, которые нас охраняли, бегает, подтягивается, они показывает ей какие-то приемы, рассказывают, что можно сделать, чтобы противостоять взрослому человеку.
 
Спустя месяц жизни в военно-полевых условиях меня стала мучить тошнота. Я стала припоминать, когда у меня были последние месячные. И поняла, что красные друзья не наведывались ко мне уже месяца два. Беспокойство стало долбить по вискам с нешуточной силой. Всеми правдами и неправдами я раздобыла тест. И, как и следовало ожидать, чуда не произошло: перед моими глазами замаячили две полоски. Я вышла из ванной на кухню, села на табуретку и расхохоталась. В голове бился ненавистный голос с хрипотцой: «Не бойся, кукла, не залетишь».
Наверное, со стороны я напоминала не совсем нормальную, потому что Лекс, зашедший на кухню, посмотрел на меня с недоумением, да еще и прокомментировал:
— Ты, что, хохочешь, Дина. Тут рыдать уже в пору.
Я хмыкнула в ответ:
— Не люблю я рыдать. Скажи мне, в чем польза этих твоих рыданий?
Он сел напротив меня:
— Это ты мне скажи. Такие вещи должны девочки знать.
Я вздохнула:
— Лекс, родной, я неправильная девочка. Я не знаю.
Теперь уже хмыкнул Лекс:
— А еще лучше, Быстрицкая Дина Витальевна, расскажи мне, зачем тебя люди Давлатова ищут? М-м-м?
Вот я и приплыла. И что ему рассказать-то? Я некоторое время внимательно рассматривала сидящего напротив мужчину. Я для Лекса типа червяка, на которого ловят рыбу. А рыбу эту он слишком сильно хочет поймать. Не знаю, с чем это связано, но, скорее всего, что-то личное. Поэтому, про Давлатова ему частично рассказать можно. Не сдаст он меня, не сдаст! Как он потом на маньяка охотиться будет? Без наживки?
— Ты же знаешь, что я следователем в полиции работала. Но с работы вылетела. А у меня ипотека и дочь. Работы я у себя в городе не нашла, вот и приехала в Москву четыре месяца назад. Стала домработницей у Давлатова, — тут я замолчала ненадолго, вспоминая нашу с Сергеем первую встречу. Разве перед таким, как он, можно устоять? Давлатов — это воплощение греха. Таких мужчин нужно запретить законом.
Потом я продолжила каяться:
— Лекс, ты фотки этого Давлатова видел?
Он поджал губы:
— Видел. Но мне мужики не нравятся.
— А мне нравятся. Вот и …
Лексу все это надоело:
— «И» понятно. Случилось что?
— Мы поругались. Я сбежала, — решила быть краткой.
— Сильно, видать, поругались, — протянул он
— Да, неслабо.
Про попытку группового изнасилования, поджог, удар ножом, кражу денег рассказывать ему не буду. И про беременность тоже. Я еще сама не поняла, что делать. А может, меня сегодня вообще убьют, и никаких проблем у меня уже не будет.
— Ладно, Дина Витальевна, дыши. Не буду я тебя выдавать.
Я расслабилась.
Вечером этого же дня я лежала на кровати в комнате и размышляла о том, что делать. То, что Сергей не заботился о предохранении, меня успокаивало. Давлатов не из тех, кто пускает все на самотек. Но на вопросы, почему он не предохраняется, он не отвечал. И я перестала спрашивать. А то, что два месяца без защиты не привели к беременности, вообще избавило меня от тревоги по этому поводу. И вот теперь… Какая же бестолковая эта птица аист… Какой мне сейчас ребенок? Придется делать аборт. Другого выхода я не вижу.
Положив руку на живот, я заснула. Спала беспокойно, ворочаясь с боку на бок, то просыпаясь, то вновь погружаясь в сон. И забывшись во сне, я увидела себя на темной улице. Ничего нельзя было разглядеть. А потом услышала топот маленьких ножек, бегущих ко мне. И тьма вокруг стала рассеиваться. Я увидела силуэт ребенка. Было не разглядеть, мальчик это или девочка. Вдруг ребенок резко остановился, и я услышала детский голос: «Мамочка, не убивай меня. Я так хочу жить. Пожалуйста, мамочка…»
 
Я проснулась. Меня сковали тоска и отчаяние. Руки лежали на животе. Я посмотрела на спящую рядом Лену. В сознании до сих пор звенел детский голос: «Мамочка, не убивай меня…»