Возложение (ЛП)
Рэй ведет себя как последняя вошь, как это часто бывает. Я знаю, что он ничего не может с собой поделать. Из того немногого, что он рассказал нам о своей жизни до прихода в «Чернильницу», легко понять, почему он доверяет очень немногим людям и часто отталкивает тех, кто мог бы ему помочь.
Мы с ним сблизились. По иронии судьбы, это произошло сразу после того, как он принес нож на рукопашный бой. Со злобой, которая застала всех нас врасплох, он ударил Хью ножом и чуть не убил его.
Смело.
Вызывающе.
Бессмысленность того, как Хью чуть не погиб, привела меня в ярость, как и позиция Рея, что он сделал это, чтобы напомнить всем нам, что на войне играют не по правилам. Он напомнил, что если мы хотим выжить, не стоит никому доверять — даже друг другу.
Тем не менее, я разыскал его позже. Что я услышал в его разглагольствованиях, так это то, что ему было плохо, и уже давно. У него не было Фарли, который защищал бы и направлял его. Его столько раз побеждали, что он научился наносить удар первым и сильно. Именно так он выжил. Я не мог ненавидеть мужчину за это.
Когда я нашел его, он был в туалете, готовясь проглотить таблетки, которые кураторы проинструктировали нас принимать. Они должны были поддерживать нашу бдительность и способность длительное время обходиться без сна. Мы потеряли не одного мужчину из-за безумия, которое было побочным эффектом длительного употребления. Вот почему большинство из нас молча договорились спускать в унитаз все лекарства, выдающиеся программой. Я думал, что он тоже перестал принимать таблетки, и был опечален тем, что пропустил признаки.
Мало кто в отряде осмелился бы загнать Рэя в угол так, как я это сделал в тот день. Он попытался обойти меня, но я преградил путь.
— Тебе нужно перестать их принимать, — сказал я, скрестив руки на груди.
— Не лезь не в свое гребаное дело, — прорычал он.
— Твое дело — это мое дело, — спокойно ответил я. — Мы в этом вместе.
Его смех был холодным.
— Это то, во что они хотят, чтобы мы верили, но что происходит, когда кто-то из нас переходит границы дозволенного? Они исчезают. Похищены в ночи. Мы их ищем? Вспоминаем их имена? Или мы просто ведем себя как хорошие маленькие солдатики, которыми они хотят, чтобы мы были, и делаем то, что нам говорят?
Его вопрос заставил меня вздрогнуть. Потери нашего подразделения были значительными как в результате смертей от препаратов, так и в результате вылазок.
— Нам нужно оставаться начеку, Рэй.
Скривив губы, он спросил:
— Изменишь свое мнение, если за мной придут сегодня вечером, потому что я переступил черту? Прикроешь или ничего не будешь делать и позволишь им забрать меня? — когда у меня не нашлось немедленного ответа, он сжал кулаки по бокам. — Так убирайся с моего пути, и давай не будем притворяться, что нам не насрать друг на друга.
Я не двигался, отчасти потому, что он собирался покончить с собой, продолжая принимать эти таблетки, отчасти потому, что он был прав. С момента присоединения к программе нам сказали сосредоточиться только на результате и заданиях. Ничто другое не имело значения. Нас проинструктировали не задавать вопросов. Но мы должны были.
— Если они придут за тобой сегодня ночью, я спрячу тебя или умру рядом с тобой, пытаясь.
Он нахмурился.
— Конечно. Я верю в это.
— Даю тебе слово.
Его глаза сузились, он сплюнул.
— Обещания ничего не значат.
Я выдержала его взгляд.
— Значат, когда они исходят от меня. Ты в этом не одинок, Рэй. Если только ты сам этого не хочешь. Но доверие работает в обе стороны. Выбрось эти таблетки в унитаз.
Он опустил взгляд на бутылочку в руке.
— Я слишком долго употреблял их. Ты видел, что происходит, когда люди пытаются остановиться.
О, я видел. У некоторых были психотические срывы, и их забрали.
— Мы скроем любые побочные эффекты, которые у тебя появятся.
— Мы?
— Все мы. Вместе. Потому что ты чертовски хороший солдат и ты нужен на войне. Ты нужен нам. Ты никогда не сможешь спасти мир, если не начнешь видеть себя одним из нас.
Он выбросил таблетки, и мы вместе пережили последствия. Никто не пришел за ним. Может, они знали. Может, нет. В любом случае, мы бы боролись за него. То, что он сделал с Хью, а также то, что я рассказал всем позже, изменило отношение, хотя после того дня ни о том, ни о другом не вспоминалось.
Мы стали семьей.
Где сейчас мое подразделение?
Я один остался?
То, что случилось со мной, случилось и с ними? Или они продолжали жить послевоенной жизнью?
Мое последнее воспоминание — это просьба Хью ударить Рэя. Позже Рэй извинился, но его извинения, похоже, не были связаны с тем, что он сказал.
Затем произошла вспышка.
Потом ничего.
Теперь… тюрьма.
Слышится вибрация голоса. Это она. Я не знаю, что она говорит, но она рядом.
Я зову ее. Ответа нет, потому что я не способен произнести ни звука.
Я не хочу желать ее… испытывать такое отчаяние из-за ее присутствия. Большую часть жизни я был закрыт от мира, но никогда не испытывал такой непреодолимой потребности в ком-то.
Она обвивается вокруг меня, и мне больше не холодно. Меня обнимают, ласкают, и я так возбужден, что прошлое перестает иметь значение. Она — это все, что есть, и все, чего я жажду.
Глава девятая
‡
Шерил
Провиденс, Род-Айленд
2024
Я возвращаюсь в квартиру, беру ложку с полки, на которую положила ее ранее в тот день, и вздыхаю. Стыдно признаться, как часто я думала о ней. Я не позволяю себе этого, но хочу сохранить ее навсегда.
Я говорила себе вернуть ее, но не хочу. Я взяла ее с намерением вложить в конверт и отправить Мерседес, но каждый раз, когда я к ней прикасаюсь, что-то происходит.
Это волнующе — как будто я прикасаюсь к чему-то запретному.
Но это также нечто большее.
Ложка теплая на ощупь, приветствует меня, кажется более моей, чем что-либо, что у меня когда-либо было. Когда я откладываю ее в сторону и заставляю себя отойти, мне немного больно, как будто я оставляю частичку себя.
Иногда я стою и смотрю на нее, как будто она зовет меня.
Ложка. Гребаная ложка.
На обратной стороне ручки указано серебро 925 пробы и название компании изготовителя. Больше ничего.
Я осмотрела ее с помощью увеличительного стекла. Угадайте, что я увидела? Серебро с глубокой царапиной. Не знаю, что еще я ожидала увидеть, но этого там не было. Я бы с удовольствием отнесла ее в лабораторию Эшли и изучила под микроскопом, но не готова отвечать на дополнительные вопросы по этому поводу.
Я одинокая женщина в расцвете сил. Время от времени я немного развлекаюсь, но ничего слишком дикого. Я все еще могу пересчитать по пальцам одной руки количество мужчин, с которыми я спала. Ну, могла бы, если бы у меня было больше пальцев, хотя парня, с которым я трахалась в старших классах, можно не считать. Ни один из нас не понимал, что делал.
Следовало догадаться, что ничего хорошего из этого не выйдет, когда он сказал, что не хочет, чтобы я видела его обнаженным. Я была девственницей, то есть не экспертом в сексе, но думала, что мы не должны были оставаться в одежде.
Если вас такое возбуждает, то возможно. Вы сможете многого добиться, если будете творчески подходить к тому, как именно оголяться. Я согласилась на это, потому что думала, что люблю его. Забавно, на что способна женщина с такими мыслями.
Наши отношения не продержались долго, и когда он все закончил, мое сердце было разбито. Оглядываясь назад, я вижу наш разрыв как лучшее, что он когда-либо для меня делал. Я перепутала любовь, симпатию и просто желание быть не одной.
Если бы кто-нибудь предложил мне вернуться и снова учиться в средней школе, я бы отказалась. Тогда я боролась даже больше, чем сейчас. Я все еще слишком беспокоюсь о том, что другие думают обо мне, но становлюсь добрее к себе, когда замечаю это. Совершенство недостижимо, и я учусь принимать тот факт, что всегда буду далека от него.