Усмиритель душ (СИ)

 Инчун пробормотала что-то себе под нос, явно недовольная таким итогом, а затем вытащила маленькую бутылочку и вложила её в руку Чжао Юньланю.
 — Глава просил передать это тебе. А ещё просил сказать, что если тебе, лорд Хранитель, потребуется что-то ещё, клан цветов с радостью последует за тобой.
 — Последует за мной? — изумлённо протянул Юньлань. — Нет-нет, глава слишком…
 Его голос немедленно утонул в ниоткуда поднявшемся грохоте и звоне медного гонга.
 Все вокруг мгновенно утихли, а на мостовую повыносили множество каменных столов.
 — Ужин начинается, — сказала Инчун, — мне скоро выступать. Уважаемый Хранитель, на этом прошу меня простить. Береги себя!
 — Постой…
 Но прежде, чем Юньлань успел возразить, Инчун снова обратилась цветущей лозой и живо оплела все столы на каменном мосту. Каждый камешек оказался плотно покрыт цветочным ковром, и весь мост практически засиял этим блистательным изобилием.
 Чжао Юньлань так и остался стоять, накрыв ладонью карман. Там, в укромном мешочке, лежала настоящая ценность: маленькая нефритовая чаша, украшенная резными лунными цветами. Тонкость работы неизвестного мастера попросту завораживала. По словам Да Цина, эта вещь принадлежала ещё прошлому Хранителю… А значит, ему самому в прошлой жизни — или в прошлой жизни его прошлой жизни, уходя кто знает как далеко в древние времена. Предполагалось, что в эту чашу можно собрать лунный свет; для клана цветов и их обрядов этот предмет был бы воистину бесценен.
 Чжао Юньлань собирался обменять чашу на своё лекарство, и он никак не ожидал, что мёд Тысячи Цветов ему отдадут просто так — словно подношение божеству.
 Поведение клана цветов, столь отличное от клана ворон, заставило Юньланя глубоко задуматься об этой разнице и её возможных последствиях. Погружённый в себя, он развернулся, собираясь найти Шэнь Вэя, и запнулся об угол каменного стола.
 Шэнь Вэй мгновенно поддержал его и обнял, закрывая от любопытных взглядов.
 — Мы получили то, за чем пришли, — сказал он Четвёртому Дяде, — а значит, нам следует покинуть это собрание. Посторонним нечего делать на ярмарке волшебных кланов. Мы ни в коем случае не хотим никому помешать.
 Четвёртый Дядя смерил внимательным взглядом его властную хватку на поясе Юньланя и вежливо склонил голову:
 — Места для вас уже подготовлены: сегодня вы наши почётные гости. Вы же не будете возражать против того, чтобы выпить с нами? — Шэнь Вэй нахмурился. — Следующий год — это год нашего клана… Год Змеи. А сегодня я буду ведущим нашего праздника. Прошу меня извинить.
 Прежде, чем Шэнь Вэй успел отказаться, Четвёртый Дядя забрался на небольшую платформу, волоча за собой длинный змеиный хвост и практически подметая землю рукавами. Снова зазвучала музыка: тот же жутковатый дуэт исполнял теперь давно забытые мелодии древних ритуалов.
 Где-то вдалеке звонкий женский голос пропел:
  
 — Живущие на земле и на небесах, рождённые на горе Бучжоу…
 Все собравшиеся затихли. Четвёртый Дядя оправил рукава, опустил взгляд и глубоко поклонился.
 — Старое исчезает, а новое — близится. Наступает конец года, и все мы кланяемся трём святым. Первым — первобытному божеству гор и нашим великим предкам…
 Все до единого гости поднялись на ноги и поклонились в сторону северо-запада.
 Женский голос продолжал петь, растягивая слоги:
 — Первобытные земли, пики среди облаков, столпы в небесах… Сын бога пламени, король всех морей, благословенный драконами… Звёзды, развернувшие время вспять…
 Чжао Юньлань изумлённо вскинул брови и прошептал Шэнь Вэю:
 — О ком она поёт? О боге воды Гун-гуне [2]?
 Лицо Шэнь Вэя потемнело от гнева, а брови сошлись у переносицы.
 — Она… Да, о нём.
 — Значит, они вспоминают, как он ударился головой о гору Бучжоу? [3] Но разве он не божество воды? Кто такой этот первобытный бог гор? И причём здесь гора Бучжоу?
 — Я… Не знаю, — отозвался Шэнь Вэй после долгого молчания. — Не могу точно утверждать, что тогда случилось.
 Уловив что-то в его голосе, Чжао Юньлань перестал задавать вопросы и принялся беззвучно выстукивать ритм льющейся песни на своей ладони.
 А песня всё длилась и длилась, рассказывая о битве между Гун-гуном и Чжужуном [4], которая закончилась тем, что небо накренилось к северо-западу.
 В древних легендах говорилось, что именно из-за неловкости Гун-гуна солнце теперь встаёт на востоке и заходит на западе. Всё это и привело к процветанию волшебного народца, но о том, что именно произошло, песня умалчивала.
 Во многих старых историях не хватало важных деталей, а то, что можно было понять из потерянных кусочков, было всего лишь верхушкой айсберга. Не говоря о том, что эти легенды проистекали из начала времён и успели много раз переродиться, пусть и вещали об одних и тех же мифах и богах. Чжао Юньланю было прекрасно известно, что не следует беспокоиться о том, что означают слова какой-то древней песни, но сердце подсказывало ему, что за этой историей, — казалось бы, несущественной и незначительной — скрывается какое-то важное знание.
 Первобытные божества никогда не владели сразу двумя сущностями. Если Гун-гун являлся богом воды, его не могли называть божеством гор и почитать с таким рвением.
 Глава какой горной деревни мог остаться в истории по-настоящему божественной фигурой?
 Пальцы Юньланя дрогнули, и он вдруг вспомнил слова человека из клана Ворон.
«Куньлунь».