Небо над океаном (СИ)
— Хай! — легко сказала она, когда я села рядом. — Меня Катей зовут. Ты новенькая? О тебе только все и говорят…
Только этого еще не хватало. Зачем говорить обо мне? Ведь я так хочу, чтобы все скорее забыли обо мне, и я смогла бы спокойно, точнее, незаметно влиться в коллектив.
— Почему обо мне только говорят? — неуверенно спросила, когда села рядом с ней.
— Как почему? — она округлила свои большие глаза. — Это же ты с Джексоном в коридоре столкнулась?
Я вспомнила свое падение и книгу с его отпечатком ноги.
Джексон… Теперь знаю его имя. Конечно, имя мне не понравилось. Не имя, а прозвище какое-то.
Она буквально засыпала меня вопросами. Ей было интересно буквально все. Где училась, где жила, как зовут моих родителей. Не девочка с косичками, а настоящая школьная анкета с таким большим-большим опросником.
Я не очень разговорчивая в этом плане. Поэтому старалась отвечать коротко: «да» «нет», «не знаю».
— Чем занимаешься? Какое у тебя хобби?
— В музыкалку ходила. Играла на пианино.
— Серьезно? Классно. А почему ходила? Ты сыграешь нам? У нас в кабинете музыки стоит пианино. Но Оксана Рудольфовна, наша училка по музыке, разрешает только избранным к нему подходить.
— Обязательно сыграю, — поправила очки и увидела, как в класс вошел тот самый Джексон. На нем куртка-косуха, светлые волосы взъерошены. Походка свободная, почти от бедра. Да, этот парень слишком уверен в себе.
Катя открыла рот и даже приподнялась со своего места.
— Скажи, он классный, — почти прошептала она мне. — Харизма, тут не отнять.
Я перестала смотреть в его сторону. Достала из рюкзака учебники, приготовилась к уроку. Доску… Доску нужно вытереть.
Встала со своего места, сделала всего шаг, перецепилась через чью-то ногу и с грохотом приземлилась на пол. Руки вперед, волосы назад. Раздался дружный смех. Очки где-то на полу, все плыло перед глазами. Пыталась нащупать очки рукой, но слышу хруст. Хруст стекол моих очков под чьим-то тяжелым ботинком. Наступили… Да, со зрением у меня проблемы, а вот со слухом отлично. Слышала то, что иногда даже слышать не нужно. Как же уроки? Как дойти домой без очков? Если только кто-нибудь через дорогу за руку переведет, как какую-нибудь пожилую бабульку.
За спиной услышала его голос:
— Были очки и не стало очков.
Это его голос, голос Джексона. Я уже его ненавидела. Как папа ненавидел американцев, так я ненавидела этого самовлюбленного в косухе.
А потом раздался заливистый хохот. Кажется, смеялись все, кто был в классе. Моя соседка по парте, казалось, тоже смеялась. Нет, я не видела. Я с трудом поднялась с пола, побежала, куда глаза глядят, в прямом смысле этого слова. Стукнулась о косяк двери, поняла, что двигаюсь в нужном направлении, и пулей вылетела из класса.
Ужасная школа, ужасный класс. Но именно по этому жуткому, оглушающему смеху стало все понятно. Меня не приняли. Добро пожаловать в новую школу, Женя-изгой!
Глава 3
Когда мне исполнилось двенадцать мои бывшие одноклассники называли меня девочка с плеером. У меня был такой старенький мр3-плеер, который бабуля купила где-то на барахолке, потому что знала, о чем я мечтала на Новый год. Я мечтала о музыке. Именно на этом плеере слушала Рахманова, Рубенштейна, Баха. Еще бабушка дарила мне нотные тетради, чтобы я училась нотной грамоте. Она качала своей седой головой, вместе с этим качались в ее ушах рубиновые серьги и говорила: «Моя милая девочка, все твои старания обязательно пригодятся тебе в дальнейшей жизни».
Когда отец увидел мои исписанные нотные тетради, мое фанатичное стремление к музыке — приволок старое, расстроенное пианино. Полностью черное, но с бело-черными клавишами. Я прыгала почти до потолка, когда узнала, что буду заниматься. Посылала отцу, бабуле воздушные поцелуи и говорила: «Только музыка в моем сердце».
Сейчас в моем сердце была боль. Боль, которую я никогда не испытывала, даже когда расстроенное пианино уже никак нельзя было настроить, оставалось только выкинуть его на свалку. Тогда это были мои первые слезы полного отчаянья. Сейчас я испытывала похожие чувства.
Я знала, где находится женский туалет. Если выйти из класса, повернуть направо и бежать до конца коридора — уткнусь в белую дверь. Я думала, что именно в комнате с запахом хлорки я смогла бы дать волю слезам.
Да, мне было обидно, но больше всего я ревела из-за того, что отец меня точно по головке не погладит, когда узнает, что случилось с моими очками. Он станет возмущаться, бурчать, при этом вспоминая все мои смертные грехи. Как я разбила тарелку, застряла в лифте, забыла зонтик в раздевалке. После чего я терпеть не могу носить зонтики и ездить в лифте. На самом деле «грехов» не так уж много, они всегда казались пустяковыми, но отцу главное высказаться. Возможно, потому что он привык, что в его армии все идеальные, ходят по струнке и не допускают ошибок.
Даже не знала, как я буду объясняться за очки. Как он будет кричать, возмущаться и краснеть, наставляя на меня свой указательный палец.
Когда я проревелась в туалете, а слезы высохли на моих щеках, набралась смелости выйти из своего убежища, потому что кто-то уже начал ломиться ко мне в кабинку.
Я открыла дверь.
Это была Катя. Я узнала ее по голосу.
— Вот же уроды. Токсик бой. Я все Татьяне Алексеевне рассказала. Она их родаков к директору вызовет.
— Не надо никакого вызывать, — я хлюпала носом.
— Надо Федя, надо! — она взяла меня за руку и потащила наружу. Довела до учительской. Но я уже понимала, что на сегодня мои уроки закончены. Без очков все плыло перед заплаканными глазами.
Точно не знала, когда у меня начались проблемы со зрением. Возможно они были всегда. Мой доктор говорил, что это генетическое. Но у мамы, тем более у отца с этим проблем нет. Отец видел дальше, чем нужно, хотя моя бабушка носила очки. Носила… Теперь мне ее так не хватает. Чтобы моя бабуля сказала в такой ситуации? Она бы сказала: «Борись Женя! Борись до конца!». И как же можно противостоять этому самовлюбленному нахалу? У меня складывалось впечатление, что ему все дозволено.
Татьяна Алексеевна, наш классный руководитель позвонила моему отцу и дальнейший воспитательный процесс, который проходил в нашем классе я не слышала. Я стояла возле учительской с рюкзаком в руках и ждала отца.
Когда села в салон отцовской волги он возмущенно забил по рулю и говорил, что тридцать три несчастья — это про меня.
— Будешь теперь с лупой заниматься, пока новые очки купим, — на его лице появилась серьезная гримаса. Возможно, он хотел меня подбодрить, но получалось у него это с трудом. — Пришибу этого подонка! — отец снова ударил по рулю. — Эх, попался бы он мне! Так вовремя с уроков сбежал.
***У меня теперь нет очков. Зато у меня есть новые линзы. Одно большое «но». К ним надо привыкнуть. Даже боюсь предположить сколько мне в таком случае нужно будет времени.
Отец улыбался во все тридцать два и говорил, что без очков мне гораздо лучше.
— Тебя не поймешь. Все девчонки твоего возраста мечтают избавиться от очков, ходят в этих самых, изменяя цвет глаз, тебе представилась такая возможность, а ты чем-то недовольна.
Если бы папа хоть денек походил в этих самых линзах, возможно он меня понял. Мне в них жутко неудобно, постоянно слезятся глаза. Но с ним сложно спорить. Если он своим армейским тоном сказал: «Привыкай!», значит мне больше ничего не остается.
Я старалась привыкнуть, искала плюсы, но получалось это с трудом. Очки постоянно запотевают, ломается дужка. Но в них так удобно, так удобно…
Этим воскресным днем, я пыталась забыть о происшествии в школе, привыкнуть к линзам и разложить оставшиеся коробки с посудой.
Отец целое утро провел в гараже, когда я управилась, решила пойти к нему и спросить, что приготовить на обед. Хотя в этом вопросе у нас с отцом большие разногласия. Для него обед без мяса — все равно, что сидеть голодным. Для меня все наоборот.