Рябиновая невеста

Ей почему-то вдруг вспомнились чёрные космы Игвара. На смотринах, когда она увидела его в Медовом зале, в одежде командора и с мечом, когда он не был лохмат и постриг бороду, Игвар выглядел так, что…
Вот же, глупая лягушатина! Нашла, о ком думать! Тьфу!
Олинн прогнала предательские мысли о зелёных глазах Игвара и полезла в лохань.
Долго нежилась в тёплой воде, потом высушила у камина волосы, а Ислид уложила их витиеватыми косами на затылке и переплела лентами. И пока она возилась с причёской, Олинн выяснила, что вёльва у них и в самом деле есть, но живёт она не в замке, а по дороге на юг, у озера, почти у самого Перешейка. И рассказала, как туда можно доехать.
Олинн подумала, что если выехать на рассвете, то за день на лошади туда доберёшься. А у вёльвы можно и переночевать, главное, захватить ей даров побольше. Потом Ислид ушла, девушки унесли лохань и тоже удалились, а Олинн осталась одна — маяться бездельем.
И как только Фэда может весь день ничего не делать?
Ну вышивать, ну поиграть на тальхарпе, поесть, поспать, пособирать бисер, а… дальше-то что? Да если бы она была дочкой эйлин Гутхильды, точно бы с ума сошла от такой скучной жизни!
И Олинн впервые затосковала по тому, что окружало её в Олруде. Суета на кухне, где вечно красная Исгерд гоняет своих помощниц. Ульре, раздающая задания. Конюшие, кузнец, оружейник, подводы, что привозят всякую снедь, и охотники с добычей: гусями и утками. Суета и беготня. Дворовые девчонки с корзинами ягод… В это время жизнь в Олруде бурлит и кипит, и некогда даже присесть. И даже когда закончится время заготовки, появятся другие дела. Женщины будут белить лён и ткать, соберутся пряхи и займутся шерстью, кожевник привезёт выделанные оленьи шкуры. Швеи будут стегать утиным пухом куртки и плащи, шить подушки и одеяла, чинить одежду. В это время варят эль из мёда и ягод и готовятся к празднику. Столько всего происходит в замке! А тут… тишина и четыре стены.
Она села у окна, но из этих покоев было видно только скалы, покрытые редколесьем деревьев, на которых сегодня Олинн впервые увидела жёлтые листья. Дождь шёл неторопливо и нудно, тучи обложили небо со всех сторон, и стало холодно. Настоящая осень. В этот год лето и так задержалось у них необычайно долго. Но сегодня показалось, что осень как никогда стремительно ворвалась в Илла-Марейну, за одну ночь отвоевав всё у лета. Ветра не было, болота утонули в белёсой дымке, а вершины скал скрыли низкие облака, и тоска по дому и прошлой жизни захлестнула Олинн с головой.
Служанка снова появилась, принесла обед и вышивку − может, госпожа захочет рукодельничать? А потом ещё свечей. Олинн помучила вышивку и отложила — рукодельница из неё не очень.
Когда начало смеркаться, она ещё побродила по комнате, заглянула в сундук, обнаружили там какие-то ткани. И от нечего делать решила ещё раз перечитать бумаги, что подписал на неё отец и попробовать увидеть руны, нанесённые эрлем. Может погреть их над огнём? Не сильно, чуть−чуть, чтобы они проступили. И бумаги нужно будет обязательно захватить с собой к вёльве, чтобы она тоже увидела эти руны.
Олинн взяла свой пояс и полезла в потайной карман, куда вчера спрятала бумаги.
Бумаг не было. Они исчезли вместе с непромокаемым чехлом.
Но она точно их туда вчера спрятала, это она запомнила. Забрала у Фэды и спрятала.
Может, выпали?
Олинн осмотрела сундук и за сундуком, и вдоль стены, и у кровати, перерыла всю постель, но бумаг нигде не было. Она устало опустилась на постель. За окном совсем сгустились сумерки, в дверь поскреблась Ислид, заглянула сначала, а потом вошла.
— Идёмте, эйлин Фэда вас ждёт. Вот накиньте на волосы, — она протянула тонкую накидку, украшенную плетёным кружевом.
− Погоди, − Олинн взяла свой пояс и, подняв вверх, чтобы служанка его рассмотрела, спросила: — Ты этот пояс не брала? В этом поясе бумаги были, ты их не видела?
− Вчера эйлин Фэда велела мне его принести вместе с вашей одеждой, да сказала, чтоб я вас ненароком не разбудила. Но вы уж спали как убитая, − ответила служанка, − а потом я его назад принесла, вместе с рубахой-то. А бумаг не видела никаких.
 
Олинн бросила пояс на сундук и ощутила, как в ладони снова начала пульсировать звезда.
И это был дурной знак.
 Глава 19 
Олинн набросила накидку на плечи и поспешила за служанкой, ощущая волну плохого предчувствия, подступившую к горлу удушьем.
Неужели это Фэда взяла бумаги? Видимо, испугалась, что теперь Олинн заняла её место, стала наследницей земель ярла? Да ей ни к чему эти земли! Они теперь всё равно принадлежат королю!
И не столько её расстроило то, что бумаги пропали − ведь сестра, скорее всего, их сожгла − сколько понимание того, что Фэда вообще так поступила.
До этого мгновенья Олинн даже не думала, что это может быть важно для Фэды. Она не воспринимала всерьёз то, что отец написал в этих бумагах в порыве ярости. Как же Фэда не понимает, что это не дар и не благо! Эти бумаги — проклятье!
Разочарование ощущалось привкусом горечи во рту.
Что теперь её ждёт? Фэда её прогонит? Наверное. Теперь понятно, почему она вчера сказала, что ей нельзя просто так здесь оставаться. Сошлётся на мужа, и выставят её за дверь на все четыре стороны. Тогда зачем это платье, зачем всё это мытьё-причёсывание и служанка? Может, так Фэда хочет загладить вину перед ней? Она всегда была неравнодушная к нарядам и драгоценностям, думает, наверное, что новое платье поможет забыть обиду.
Она терялась в догадках и не знала, что и думать. Ей хотелось верить в то, что Фэда поступает так потому, что сама здесь никто, что она боится и за свою жизнь. И может, она права, может, их вообще стоило сжечь, мало ли кому на глаза попадутся эти бумаги?
Но звезда в руке всё сильнее пульсировала болью, будто возражала или предостерегала. Казалось, что она растёт, прорывая кожу острыми гранями, и Олинн привычным жестом сжала руку в кулак.
Да угомонись ты уже!
Разговаривать со звездой, пусть и мысленно, вошло у неё в привычку.
Они шли по нежилой части замка, в коридоре и на галереях было темно. Ислид несла в руках фонарь, держа его высоко над головой и постоянно предупреждая Олинн:
— Тут ступеньки стёрлись… А тут порожек… Здесь скользко, вода протекла с крыши…
Затем они вошли в башню, долго спускались по винтовой лестнице, поворот за поворотом, и Олинн не заметила, как добрались до первого этажа. Ислид распахнула дверь, и из темноты и сырости башни они внезапно вынырнули на ярко освещённую галерею. Повсюду жаровни, фонари, факелы, и… стража!
У дверей стояло двое воинов-южан с алебардами, их не трудно было узнать по гербам на плащах-сюрко* надетых поверх кольчуг.
Она даже не успела попятиться, чтобы юркнуть назад в спасительную темноту башни, как один из стражей захлопнул за ней дверь. Олинн замерла, беспомощно оглядываясь на суету вокруг: слуги бегали с подносами еды, двое мужчин катили бочку с элем, и со стороны распахнутых дверей в большой зал слышались громкие возгласы и смех. В обоих концах галереи тоже виднелись стражи — в их начищенных алебардах отражалось пламя факелов.
Ислид оглянулась нетерпеливо и, видя, что Олинн застыла, как вкопанная, схватила её за руку и потащила за собой со словами:
− Да, идёмте же! А то, как бы господин не рассердился!
Господин? Какой ещё господин?!
Но задать свой вопрос она не успела. Большие двустворчатые двери распахнулись, и в мгновение ока она оказалась на пороге Медового зала, в котором было полно гостей. Может сотня, а может и больше.
Вдоль стен расположились длинные столы и ряды лавок, а в отдалении, в противоположном конце, их соединял ещё один большой стол, покрытый алой скатертью — для самых важных гостей. Или хозяев…
Олинн успела выхватить взглядом подвешенные на цепях люстры с множеством свечей и светильники на стенах, слева большой камин, в котором на вертелах томились, дожариваясь, гуси и утки, а с другой стороны — бочки с элем и мёдом. Рядом с ними разливающий споро наполнял кружки деревянным ковшом. Столы ломились от множества блюд, и слуги носились как угорелые, принося всё новые и новые угощения.