Индустриализация (СИ)
Это был богатый материал! Меня интересовала термическая обработка, которая должна улучшить качество стальных изделий, подвергающихся различной тепловой обработке в специальных печах. Термообработка для нас дело новое. Старая Россия имела чрезвычайно захудалые термические мастерские с допотопным оборудованием без контрольного режима. Обычно режим определялся мастерами на-глазок, и даже профессор Минкевич в Горном учил нас ориентироваться по цвету каления: вишнево-красный цвет — это приблизительно значит 800 градусов, светло-красный — 900 и т. д. В Америке я впервые увидал абсолютно механизированное оборудование, гарантирующее безошибочный режим.
Я увидел и запомнил такую массу «мелочей» производственного процесса, которые достигаются большой технической культурой. Заводские лаборатории для скорых анализов находятся тут же в цехе и дают быстрый и точный ответ на любой вопрос, возникший в процессе производства. К деталям относятся бережно; шестерни, например, висят, как гроздья, на специальных штырях, чтобы они не бились друг о друга. Впервые я увидел автоматические цементационные печи. Ничего подобного я раньше не видал!
На все, что нам ни попадалось в цехах завода, мы набрасывались с жадностью. По вечерам нас навещал Адамс. Он страдал одной неискоренимой страстью: любил играть на трубе! Но я привык к его душераздирающим музыкальным упражнениям. Я заставил себя примириться с ними: Адамс был полезный человек.
Несмотря на то, что воспоминания Кузьмина были напечатаны во вполне пропагандистской книге «Люди Сталинградского тракторного», в них повествуется отнюдь не только о преимуществах социализма над капитализмом. Там даже девочкам место нашлось.
«Мистер Бойлер повез нас в Мильвоки, мы увидели «Долину промышленности», над ней шевелился в высоте черный дым. В немецкой части города нас поселили в доме христианской молодежи. «Это хорошее место для таких молодых людей, как вы», пояснил нам Бойлер и представил нас как верных христиан, которые любят только церковь и девочек. Когда с нами заговаривали о политике, мы быстро заводили речь о девочках и кончали разговор.
В вечерние часы мы играли в футбол, плавали в прекрасном бассейне. Мы садились на неподвижный велосипед, вертели ногами так яростно, что создавалось впечатление, будто едешь. Я увлекался гребным спортом: садился в лодку, прикрепленную к полу, брал в руки огрызок весла и греб с силой, испытывая иллюзию сопротивления воды.
Все шло хорошо, но христиане давали о себе знать. Однажды ко мне вошел представитель общества молодых ханжей. Он приступил к пропаганде возлюбленных и священных своих идей.
— Видите ли, дорогой брат, — прервал я его бормотанье, — мне очень жаль, но я вынужден вас огорчить. Я располагаю слишком краткими сроками для освоения огромного производства, чтобы выкроить еще время на молитвы.
Последовали возражения: можно ли истинному христианину пренебрегать столь высокими благами, как духовное единение с господом? Как бы ни был человек занят, никогда душа его не насытится в такой мере...
— Простите... Что, если я сделаю вам такое предложение?
Я приготовился к решительному ходу:
— Что, если вместо членских взносов в ваше общество я буду платить за комнату немного дороже?
— На сколько больше? — спросил молодой христианин после некоторой паузы.
— Скажем, на доллар.
— На два.
— Идет.
Больше нас не беспокоили».
По большому счету автор этих записок - попавший в чужую далекую, но богатую страну молодой человек, абсолютно нормальный, и потому отдающий должное нормальным человеческим удовольствиям.
Летом тридцатого года Мак-Кормик перешел на трехдневную работу в неделю. Оказалось много свободного времени, мы приводили свои наблюдения и записи в порядок, консультировали земляков из Челябинска и- Харькова, разъезжали по соседним заводам. У меня был шестицилиндровый автомобиль; он был, правда, старомодный, с большими колесами, но скорость я развивал на нем отличную. Товарищи боялись со мной ездить: Панков ни разу не сел в мою машину. Самое трудное для меня было проехать Чикаго. Он тянется на 60 миль, и такую же скорость надо набирать. Если едешь медленней, рискуешь быть выброшенным с дороги.
На обратном пути из Детройта я набрал еще большую скорость. В одном месте дорога поднималась в гору, и мне не было видно, что творится за склоном. Если взять левее, можно было налететь на встречный автомобиль, а правее стоял грузовик, который разбрасывал мелкий гравий. Я сразу дал тормоз. Что-то затрещало, машина наклонилась и встала, чуть не упершись в грузовик. Я вылез. Смотрю—задних колес нет. Они оторвались вместе с мостом и остались сзади. Машина села на кузов. Я влез под машину и стал осматривать, что с ней случилось.
После этой истории охота к путешествиям у меня не пропала.
Это, разумеется, не значит, что в мемуарах только шутки и приколы – все-таки Кузьмин и Шейнман были в Америке, где уже практически началась Великая Депрессия. Поэтому в записках хватает и грустных, и даже трагических историй обычных заводских работяг, с которыми они познакомились и подружились.
Но это не имеет отношения к пропаганде! Это просто честный рассказ о том, что человек видел. В этой книге 1933 года и в помине нет дурацких идеологических клише времен позднего социализма с их обязательными душнилками про «город контрастов» и «невеселы лица простых американцев». Америка там не загнивающая, а вполне живая, во-многом и здоровая, у которой поучиться не грех.
«В конце 1930 года мы собрались к отъезду. Утром последнего дня пребывания в Мильвоки я поднялся на мост, вздымающийся над «Долиной промышленности». В молчании я стоял, разглядывая предприятия, лежавшие внизу. Я хотел сфотографировать долину, но черный дым стелился над ней.
И знаете, что я навсегда запомнил, что особенно волнует меня, едва я вспомню Мильвоки, — это величайший в мире завод Смита, где изготовляются автомобильные рамы-шасси. Автоматически, почти без участия людей изготовляются они. Это нечто величественное!
Вы понимаете, людей так мало, они едва-едва заметны, а по конвейерам движутся точно нарезанные, железные полосы. Если одна из них несколько длиннее или толще стандартной, она автоматически вышвыривается. Железная полоса поступает на конвейер, движущийся равномерно вперед и назад; сбоку приближаются машины на подвижных платформах. Они закладывают и вгоняют в полосы заклепки. Полосы движутся дальше. Попадают под пресс, стоящий наготове, один сильный удар, и готовая рама тотчас выскакивает. Рамы выскакивают непрерывно.
Я долго стоял у этого мощного пресса. Босс Булл, который «тук эй пойзен» (принял яд), сказал бы: «Здорово, а?..».
Честное слово, это действительно здорово».
Что касается записок Шейнмана, то они еще неформальнее. Если Кузьмину был просто не чужд юмор, то Илья Борисович хохмил напропалую. Его рассказ о поездке начинается фразой:
«Перед отъездом из СССР у нас было слабое представление о том, что нас ожидает. Мы, собираясь, как во всякое другое путешествие, взяли с собой мыло, полотенце, зубную щетку. Мой товарищ, также только что окончивший вуз, привязал к огромной корзине, наполненной технической литературой, большой металлический чайник, купленный нами вскладчину.
С чайником мы и двинулись в Берлин. По перрону заграничных станций ходили гуськом.
На первой же польской станции моего друга арестовали, так как он подозвал к себе носильщика, назвав его «товарищем».
Шейнман обстоятельно рассказывает обо всех фейспалмах и лулзах, учиненных за границей четырьмя советскими практикантами. Особенно ярко, если ему верить, отжигал Кузьмин:
«В Берлине мы вздыхаем свободней. Времени мало, - завтра выезжать в Голландию. Мы заняты поисками магазина, чтобы одеться по-европейски. Мы меняем все с ног до головы. Бегаем по этажам, так как времени мало - магазин должны скоро закрыть. Все обращают на нас внимание. Продавцы бегут за нами, суют счета, передают из одного в другое отделение наши поручения. Магазин закрыт, мы бегаем по нему одни. Со всех концов нам несут покупки, свертки - носки, галстуки, рубашки, уже укороченные пальто, подшитые костюмы. Нагруженные бесконечным количеством свертков, выходим к такси. Смеемся, глядя друг на друга, на наши новые костюмы, шляпы, жилеты. Особенный смех у нас вызывает белое с черными крапинками пальто, приобретенное Кузьминым».