Там, где растут подсолнухи

нараспев произнес он и замолчал.
Она улыбнулась.
— Старомодные сантименты, — смущенно признался он. — Но песня говорит об этом лучше, чем я смогу когда-либо.
— Джас, это признание в любви? — Блайт с затаенной болью взглянула в его лицо.
Он колебался.
— Солнце всходит и заходит вместе с тобой, — тихо произнес он. — Поэтическая гипербола.
Но слова звучали как чистая правда. Он говорил их от всего сердца.
Блайт задержала дыхание, внутри ее распускалось что-то теплое и чудесное, словно новый нежный бутон чувствовал приход весны.
Джас сказал:
— Я поклялся себе, что не буду пытаться удержать тебя. — Он замолчал, не в силах продолжать.
— Почему?
— Потому что привязать тебя к себе будет гораздо хуже, чем закрыть подсолнух в темной холодной комнате.
— Джас, что за чепуха? Почему ты так говоришь?
— У меня достаточно плохих воспоминаний. Я думаю, что никогда не знал, как любить женщину, и вряд ли теперь научусь. Я не хочу, чтобы твой свет померк.
— Ох, Джас.
— Я никогда не был таким открытым с людьми, как ты. Ты едва знала меня, а уже беспокоилась из-за того, что я не поддерживаю отношений со своими сводными братьями. Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Я знаю, что ты все еще горюешь о своих бабушке и дедушке, хотя уже прошло немало времени с тех пор, как они покинули этот мир. Но ты всегда остаешься собой — солнечной, теплой и любящей. И я не имею права взваливать на тебя свое горе, боль и злость.
— Злость?
— Во мне еще много злости. Даже на невиновных. Я часто смотрел на детей и думал, почему это случилось с моим ребенком. Почему Донна, а не один из них?
Она посмотрела на него в ужасе. Он горько произнес:
— Я не горжусь этим.
— Все в порядке, я понимаю. — Она быстро вздохнула. — Так вот почему… ты не хотел видеть моих племянниц и племянника!
Его взгляд стал угрюмым, и он сказал:
— Я справился.
Его губы были плотно сжаты, и она почувствовала, что он снова замыкается в себе. Крепко сжав ладони, Блайт мысленно прочитала молитву, чтобы он вернулся к ней.
— Тогда почему?
— Это глупо. — Он пожал плечами.
— Мне нужно знать, Джас, — настаивала она, пожалуйста.
— Когда мы поехали в Опиату, — выдохнул он, — та маленькая девочка…
— Я помню, — проговорила Блайт. — Тебе должно быть было больно на нее смотреть.
— Я так завидовал этим людям, черной завистью. Я знаю, это нехорошо.
Блайт потянулась к нему и положила руку на плечо.
— Джас, они бы поняли тебя.
— Девочка была… так счастлива… так любима… и так мила, правда?
— Да. — Блайт положила голову ему на плечо.
— Я долго думал о ней той ночью, когда ты уснула. Ты была так прекрасна во сне. Я чувствовал, что ты послана мне Богом. И любил тебя, даже зная, что однажды ты покинешь меня, легкая как бабочка, которая присела на цветок и улетела. И это было самое ужасное. Так и с Донной. Любить ее, пока она была рядом, больнее, чем потерять ее. Думаю, в тот момент я прекратил злиться и ненавидеть других людей, у которых все хорошо и чьи родные живы.
— Но… — Блайт закусила губу.
— Я знаю. Когда ты попросила меня провести Рождество с твоей семьей, я чувствовал себя так, будто передо мной открылись врата рая и меня пригласили войти. Но я испугался.
— Чего?
— Отчасти того, что там будут дети. Я совсем не был уверен в своей реакции и в том, как они примут меня. И еще… Я продолжал обманывать себя, думая, что выживу, если порву с тобой. И знал, что знакомство с твоей семьей сделает расставание еще тяжелее.
— Так, значит, поездка к отцу была просто предлогом?
— Услышав о твоих планах на Рождество, я почувствовал себя виноватым. Я подумал, не ждет ли он меня. И сейчас не знаю, ждал ли. Я так хотел вернуться к тебе, а потом, прибежав к твоему дому, увидел твоих племянников. Они смотрели на меня своими ясными, невинными глазами. Ты знаешь, что маленькая темноволосая девочка похожа на тебя? Я просто не ожидал и…
— И?.. — прошептала Блайт.
Джас глубоко вздохнул.
— Это все, что я смог сделать, чтобы сдержаться и не завыть.
 
— Так вот почему… — осенила ее догадка.
— Прости. Я знаю, ты расстроилась. Я до смерти боялся показаться полным идиотом и, должно быть, напугал детей. На следующий день, когда я увидел, как вы пошли на пляж, я отправился за вами. Но, увидев вас… я просто не осмелился подойти.
Ее улыбка засияла сквозь слезы, и Блайт обняла его.
— Ох, Джас, а я так боялась, что ты их ненавидишь.
Он произнес с нажимом:
— Как я могу ненавидеть того, кто дорог тебе. — Он поднял руку и погладил ее волосы.
— Так почему же ты не сказал?..
Но ведь он тогда не собирался рассказывать ей всего этого. И все из-за глупой идеи, что ее не следует посвящать в трагедию, произошедшую с ним.
— Тебе надо было раньше объяснить мне все, — укорила она его. — Меня ни к чему оберегать. Я ведь подсолнух, как ты говоришь, а не изнеженная орхидея. Подсолнухи сильные.
Он рассмеялся странным, невеселым смехом.
— Думаю, в глубине души я боялся, что ты будешь презирать меня.
— Да я никогда…
— Знаю, правда, знаю. И умом понимаю, что слезы — это вполне нормальный эмоциональный выход. Но в… моей семье… слезы были признаком слабости. А слабость была приглашением к насилию. Я очень рано научился не плакать.
— Да, я понимаю. Спасибо, что ты доверяешь мне. — Она понимала, что говорить об этом для него не просто даже сейчас. — И, Джас…
— Да?
Она глубоко вздохнула. Она знала, что все почти позади, если только сейчас ей удастся убедить его.
— Я солгала, когда сказала, что смогу разлюбить тебя. Я никогда не смогу этого сделать. Ты объяснял мне, что такое бесконечность. Теперь я это поняла. Это моя любовь к тебе. Отныне, навсегда и без границ.
Некоторое время они молчали, потом он коснулся рукой ее щеки и посмотрел в глаза.
— Я говорил правду, когда сказал, что никогда не забуду тебя, — он взял ее лицо в свои ладони, — если ты и вправду любишь меня, то возможно… может быть… ты выйдешь за меня замуж, как ты думаешь?
— Да, о, да! — Одной ее улыбкой можно было согреть весь мир.
Джас взял ее за плечи, его голос дрожал.
— Блайт, ты уверена? Я не очень гожусь на роль мужа.
— Ты прекрасно подойдешь и на роль мужа, и на роль отца. Я не могу дождаться, когда выйду за тебя и рожу тебе детей. Я никогда ни в чем не была так уверена, как в этом. — Она на мгновение засомневалась. — Ты же хочешь детей, правда? То есть… у тебя была Донна, но…
— Я бы хотел, чтобы ты была матерью моих детей, дорогая. И если ты не против, я был бы рад познакомиться со всеми твоими племянниками и племянницами, и чем скорее, тем лучше.
Она обвила руками его шею, он откинул назад ее волосы, и его руки скользнули на ее талию.
— Но тебе придется вернуться в Веллингтон, разве не так? — спросила она его. — Чтобы представить свою работу. Именно поэтому я и спросила, когда ты уезжаешь, а вовсе не потому, что хотела, чтобы ты уехал. — Она посмотрела на него с укоризной.
— Хорошо, а что я должен был подумать, — с расстановкой ответил он, — когда ты сказала мне, что размышляла о нас? А потом сразила меня фразой — «ты же никогда не думал, что это надолго». Я решил, ты хочешь порвать со мной. А вообще мне нет никакой необходимости уезжать. Все, что мне нужно, это телефон. И потом, я могу связаться с любым из моих коллег по всему миру по электронной почте.
Блайт почувствовала себя дурой — она даже не подумала об этом.
— Значит, ты не против телефона в доме?
— Конечно, нет. Естественно, в нем нет никакой надобности, когда я не хочу никому звонить и не хочу, чтобы мне мешали. Но теперь все по-другому.
— Но все-таки, у тебя же работа в Веллингтоне.
— Ну конечно. Мне придется ненадолго туда съездить. И ты не можешь оставить свои цветы. Но давай не будем пока об этом думать. Я могу подыскать работу в Окленде или… если тебе нужен помощник в твоих делах…