Время созидать
Айрин снова затянула песню – о «веселой девчонке Джен», которая дарила свою любовь за монеты. Но веселья в этой песне не было и на грош.
В этом грязном городишке я нашла свою любовь,На стене мы целовались…Песню оборвал резкий и громкий стук по столу. Тильда подняла голову от штопки – над ними возвышался плотник Грег, скрестив руки на груди:
– Веселитесь, значит? Песенки распеваете?
Тильда рукой придержала железную миску, которую он брякнул о стол.
– Простите?
Сальные черные волосы плотника топорщились во все стороны, глаза нехорошо горели. Грег ткнул пальцем в миску:
– Это вы тоже терпеть согласны, а?
– Да это барочник! Они не ядовитые, – рассмеялась Айрин, заглянув туда. – И вкус у них… ну… в общем, тебе понравится.
В миске едва шевелилось неприятное на вид существо – вроде червя, гладкое, с черной головкой.
– С нами как со скотом обращаются, да и то – скотине добрый хозяин свежего сена даст! Сдохнем, и все! – Грег смотрел на них с Айрин странно, словно сам не свой.
– Высказывайте свое недовольство капитану, – спокойно ответила Тильда. – Или корабельному повару.
– А я выскажу! – Грег смотрел на нее выпученными, налитыми кровью глазами. – Вот прям щас заставлю капитана эту падаль жрать!
Тильда порадовалась, что между ними – довольно тяжелый стол, свернуть который у Грега вряд ли хватит сил.
– Потише, приятель, стены тут не каменные. – За его спиной возник Саадар.
– А насрать мне, пусть слышат! Эй вы, ублюдки! Слышите меня? – Он погрозил кулаком куда-то в пространство.
– Захлопнись! Всем тут плохо. Неча из себя дерьмо валить, и так хватает.
– Он прав, – тихо, но решительно сказала Айрин Саадару. – Ты-то сам за сына не боишься? За жену вон?.. Вода тухлая, в еде черви. Это что, по-твоему, жизнь?
Все вдруг замолчали, и последние слова прозвучали в оглушающей тишине. Саадар стоял напротив Грега, и оба дышали тяжело. Сыновья Айрин забились в угол, а мужчины – наоборот, выступили вперед, недвусмысленно вынимая ножи. На миг представилось, что они сейчас бросятся друг на друга.
Где-то недалеко, по трапу, уже грохотали тяжелые башмаки матросов.
– Да хватит же! – Тильда поднялась и оглядела тех, кто собрался в каюте. Голодные, усталые, изможденные лица, да и сама она на ногах стояла едва. Едва ли эти люди готовы слушать речи, когда голод держит за горло. Но только не бунт!.. Бессмысленность бунта была настолько же очевидна, как и беспощадность кары за него.
Дверь каюты грохнула о переборку. Трое матросов появились на пороге, вооруженные пистолетами и абордажными палашами.
– Чего орем?
Тильда и охнуть не успела, как двое уже скручивали руки Саадара за спиной, а третий ударил Грега под дых.
– Пшли, проветрите буйные головы, – усмехнулся самый высокий из матросов. – Ишь че удумали – драться.
Но Грег успел извернуться, и в его руке оказался нож. И Тильда очень четко, как на сцене, высвеченной огнями рампы, увидела, что нож вошел в грудь молодого матроса.
Все замерли.
А потом крики, шум потасовки, ругань разбили тишину. Раздался выстрел, запахло порохом, и Грег упал и больше не поднимался. Сизый дым медленно таял в воздухе.
Раненый матрос стоял, опустив оружие, и глаза у него были круглые, испуганные и совершенно безумные. Темная блуза промокала от крови.
И страшная, преступная мысль ударила в голову: хорошо, что это был не Саадар!..
Его увели, а тело Грега осталось лежать на полу каюты, и люди стояли ошарашенные, пораженные и испуганные. Между ними зрело что-то дикое и страшное.
Айрин всплеснула руками, бросилась к мужчине, но он уже едва дышал, исходя кровью.
– Ублюдки! Ублюдки! – повторяла она все тише и тише, пока голос совсем не охрип.
– Он случайно выстрелил. – Тильда взяла Айрин за руку. – Ты понимаешь?
Айрин качнулась из стороны в сторону.
Тильда устало опустилась рядом с ней на грязный пол. Она могла бы сказать очень много колких, злых, правдивых слов, но не стала ничего говорить и неожиданно для себя просто обняла женщину за плечи.
– Какие у тебя руки горячие, – удивилась Айрин. – Не жар ли случаем?
Тильда пожала плечами – она слишком устала, чтобы отвечать.
26
В крытую галерею светило горячее солнце, выбелив квадраты под невысокими арками.
В полдень поместье дремало в сонном жарком мареве. Дремали на фресках пышнобедрые девы с кистями винограда в руках и румяные отроки с яблоками и апельсинами. На плетеном кресле дремал большой черный кот Пират.
Припекало солнце.
Тильда лежала на низкой кушетке среди многочисленных вышитых подушек и не могла шевельнуться. Видела только синий рукав полупрозрачной туники и браслет, тонкие изящные пальцы в дорогих перстнях, плиты пола, обожженные солнцем, и пирамидальный тополь сразу за аркой.
– Госпожа, ваш обед.
Чьи-то руки, сухие и сморщенные, поставили на столик перед ней серебряное блюдо с крышкой. Помимо воли Тильда кивнула невидимому слуге, и тот убрал отблескивающую, словно начищенная кираса, крышку с блюда.
Под ней лежал сочный кусок мяса, только зажаренный молодой козленок, еще не пробовавший травы, обложенный веточками розмарина и апельсиновыми дольками. Руки стали разрезать мясо, и внутри показалось что-то белое.
Опарыши.
Они дергались, копошились, жирные и белесые. Их становилось все больше, вместе с ними лезли личинки других насекомых, уховертки, и пауки, и могильные черви, и Тильда вдруг поняла, что они всюду. На лице, одежде, руках, они заползают в ноздри и уши, в промежность, они в волосах и в складках туники.
– Прочь! Прочь!
Слабый голос захлебывался, хрипел. Ноги и руки не слушались.
Что-то давило на грудь живым беспокойным весом.
– Арон? Саадар? – она едва смогла разлепить горячие губы, вытолкнуть слова, и они угасли тут же, сказанные наполовину.
Тильда резко открыла глаза. Что-то размером с мелкую кошку сидело на ней, что-то – или кто-то – с глазами-бусинками, глядящими из густой, холодной темноты. Тильда закашлялась, и жаркая волна обдала лицо. Резко, неожиданно скрутило желудок, рот наполнился вкусом желчи.
– Арон…
Сбоку – вспышка света, кто-то встал и затеплил дешевую «травяную» свечу. Совсем рядом заплакал ребенок.
– Тише, тише, милый, – мягко, успокаивающе прозвучал голос Айрин. – Тшш, не бойся…
Чья-то ладонь легла на лоб.
– У нее жар, – голос, кажется, Кеннита. – У Витто тоже.
– Мой сын…
– Да тутачки он, ну куда денется!..
Тильда закрыла глаза – и снова провалилась в сон. Из сна выплывали то отцовский дом и маленькая узкая спальня под крышей, где она провела детство, то огромные покои особняка Элбертов, темные негостеприимные комнаты. Феникс на потолке спальни, птица на воротах, ворон, разбивший окно, кровь, перья… Перья в волосах древней старухи, держащей у горла нож. Нож в руке Гарольда.
Когда она очнулась, то увидела рядом Саадара – его лицо было покрыто синяками и ссадинами, – и сына.
– Что… со мной?
Она почти никогда не болела и совсем не помнила даже, когда в последний раз слегла в постель из-за простуды – может, несколько лет назад.
– Так паршиво.
Она ощутила прикосновение ладони к своей руке.
– Пожалуйста, уйди и уведи Арона. Я не хочу…
– Тшш. Тихо. Не говори.
Что, если она никогда больше не встанет? Сил совсем нет… Она погибнет, и станет пищей для глубоководных рыб, для чудовищ со дна, и тогда-то она точно навсегда останется с морем, соединится с ним.
– Обещай мне, что не бросишь… – начала Тильда, но Саадар остановил ее жестом:
– Да замолчи ты! Глупая женщина.
Он принес губку, смоченную водой, и Тильда немного попила, кусая ее с края. И снова провалилась в сон.
И виделось ей, что стоит она посреди размякшей дороги, одинаково бесконечной, пропадающей за горизонтом в обоих направлениях, стоит, отражаясь в грязных лужах, по щиколотки в мягкой красноватой глине. И звал ее чей-то голос, сильный и бархатисто-мягкий, называл ее кто-то ласково по имени, но вокруг – на многие мили – пустоши, дорога, осколки неба в лужах, ковыли, осот да полынь, да сиреневатые волны цветущей душицы. Она шла босиком по жирной грязи, шла долго-долго, но ничего не менялось вокруг, а таинственный зов все звучал. Тильда протягивала руки в зыбкой надежде отыскать чьи-то сильные ладони, и сердце было полно отчаянным ожиданием.