Заброшенный в природу

— Что? — выкрикнул доктор.
Ничего, сеньор, мне показалось.
— Слушайте меня все, — сказал доктор, поглаживая бородку. — Мы с Гимараешем закурим сигариллы по обе стороны прохода и пойдем друг к другу. Давай, Гимараеш!
Я перебрался в дальний конец прохода, достал сигариллу и стал ждать сигнала доктора.
— Готов? — выкрикнул доктор Монардес, держа сигариллу в одной руке и свечу в другой. — Давай!
Я закурил сигариллу и медленно пошел к доктору.
— Вот, и вам тоже, — крикнул доктор и бросил по одной сигарилле Хесусу и падре.
— Ух ты! — крикнул Хесус, а падре попытался поймать сигариллу обеими руками, при этом выпустив посох, который с лязгом упал на пол.
— Иисусе Христе! — воскликнул падре.
Табачный дым поплыл у нас над головами, заполняя пространство в проходе.
— Зажги еще одну, Гимараеш, — крикнул доктор Монардес с другого конца прохода. Голову его плотно окутывал дым, и доктор двигался, словно в дымном облаке. Я закурил еще одну сигариллу. У меня было такое чувство, что я сейчас взлечу. Мне даже показалось, что ноги отрываются от земли и, если я взгляну вниз, то увижу, что парю в воздухе, словно Симон Волхв. [6]
В этот миг мы услышали странный звук — словно кто-то водил чем-то острым по стеклу. Скрежет быстро смолк, но когда мы посмотрели на витражное стекло, звук повторился, но уже с другой стороны.
— Хесус, — крикнул доктор, — открой дверь.
— Сейчас, сеньор, — ответил Хесус осипшим голосом, и я взглянул в его сторону, предварительно вытерев слезившиеся от дыма глаза.
Хесус открыл дверь, которая снова пронзительно скрипнула, и поток свежего вечернего воздуха хлынул в церковь. Пламя свечей снова закачалось, но теперь уже в обратную сторону, наружу. Я это заметил, наблюдая за тем, как легкое движение воздуха прошлось по свечам у противоположной стены, достигнув самого дальнего конца алтаря, затем вдоль левой стены церкви до самой двери. И исчезло. Теперь все свечи горели ровным, спокойным пламенем.
— Благодарение Господу! — воскликнул падре, молитвенно сложив руки.
Доктор хмыкнул и направился ко мне, стуча каблуками по плитам, с двумя сигариллами во рту, держа в одной руке палку, а в другой — свечу. Клубок дыма над его головой за ним не поспевал.
— Сеньоры, — сказал доктор, вынув сигариллы изо рта. — Мы свою работу выполнили. Я думаю, что в этой церкви больше не повторится явление такого рода. Но если вдруг повторится, — обернулся он к святому отцу, — теперь ты знаешь, что нужно делать.
Доктор взял у Хесуса палку и протянул ее священнику: — Ты не крестись, а лучше возьми эту палку и сигариллы.
Доктор погасил сигариллы и также протянул их падре. Потом быстро прошел мимо нас и вышел наружу. — Поехали, Хесус, — крикнул он, направляясь к карете, — не ночевать же здесь.
— Иду, сеньор, — ответил Хесус, который в эту минуту придерживал передо мной дверь, чтобы я мог пройти.
Снаружи уже почти стемнело. Толпа продолжала стоять, выжидательно глядя на нас.
— Слава богу, все цело, ничего не украдено! — крикнул доктор, выглянув из кареты, куда он уже успел забраться, и теперь придерживал дверцу рукой.
— Что случилось? Что это было? — загалдели люди.
— Внутри что-то было… — начал рассказывать я.
— Наука победила, глупцы, — прервал меня доктор, — вот что это было. — Наука восторжествовала!
Я забрался в карету, доктор закрыл дверцу со своей стороны, я тоже захлопнул со своей. Потом карета слегка качнулась — это Хесус вспрыгнул на козлы. «Но, трогай!» — вскричал он, и спустя секунду мы понеслись вперед.
Дорога от Утреры до Севильи неблизкая, и мы с доктором невольно заговорили о случившемся.
— То, что там находилось, сеньор, — необыкновенно подвижное, — начал я разговор. — Оно перемещалось из одного конца церкви в другой, подобно ветру.
— Конечно, — сказал доктор. — Духи — они такие.
— Но ведь вы же сказали, что духов нет…
— В принципе это так, хотя всякое случается, бывают и исключения. А духов и вправду не существует, — утвердительно кивнул доктор Монардес. — Недоразумения случаются. Точно так же, как в науке, Гимараеш. Есть правила, а есть исключения.
  
— Значит, получается, что духи все-таки существуют, — произнес я, немного поразмыслив.
— Почему ты так думаешь? — возразил доктор. — Духов нет. Просто попадаются какие-то недоумершие сумасшедшие идиоты, плод какого-то сбоя в деятельности природы, но даже они — большая редкость. Ты когда-нибудь видел мух, которые вдруг исчезают?
— Нет, — признался я.
— Иногда, — стал рассказывать доктор, — особенно в Испании, поскольку она находится на юге, — он предупредительно поднял палец вверх, — муха, которая до этого свободно летала у тебя в комнате, вдруг исчезает. И если ты, подобно мне, привык убивать каждую муху, которая осмелится влететь в комнату, рано или поздно ты обязательно отметишь этот факт. Нельзя сказать, что она где-то прячется или садится там, где ты можешь ее не увидеть. Это тоже возможно, но бывает реже. В случае, о котором я говорю, она просто исчезает. Вот так летает себе, летает и вдруг исчезает. Иногда снова появляется, а иногда нет. Это просто ошибка в деятельности природы, functia errуnea. То же самое касается и так называемых духов.
Доктор умолк, и некоторое время мы ехали молча. Наши тела раскачивались из стороны в сторону, потому что карета тряслась по неровной каменистой дороге. Вперед — назад, налево — направо; вперед — назад, налево — направо.
— В принципе, — снова заговорил доктор, — пять всегда больше трех. Если ты не веришь, дай мне пять дукатов, а я дам тебе три. Однако три арбуза больше пяти яблок, а порой и три яблока могут быть больше пяти других яблок.
— Разумеется, так, — согласно закивал я головой. — Три яблока из Педештры намного больше пяти яблок из Рокельме. Это местечки в Португалии, — пояснил я.
— Вот видишь! Но ты, тем не мёнее, не станешь утверждать, надеюсь, что три больше пяти. Это просто недоразумение. Обычно недоразумения можно разрешить, если к правилу добавить кое-какие уточнения. Но иногда требуется много уточнений. Духов не существует, но порой нужно уточнить. Необходимость в подобных уточнениях мы и называем недоразумением.
— Ясно, — сказал я.
— Во всяком случае, это совсем не так, как считают невежественные крестьяне, — что некая бессмертная душа носится туда-сюда в воздухе. Она якобы может размышлять, у нее есть память, она может чувствовать и может даже что-то нам сообщить. Это просто бестелесная масса, не до конца умершая субстанция, которая может стучать тарелками или другой посудой, но вряд ли способна на что-то большее. Это исключительно редкая ошибка природы, нечто подобное уродцу с тремя руками, и ее лучше сразу уничтожить, потому как она создает лишние проблемы.
— Но мы не знаем, как ее уничтожить, — заметил я.
— Не знаем, — согласился доктор, — но догадываемся. Палкой. Дубинкой. Огнем. Как любое другое животное. Держу пари, что они не выносят огня.
— Вы не выносите духов, сеньор, — сказал я. И тут же быстро поправился: — Не любите недоразумений.
— Я их ненавижу, — подтвердил доктор. — Я ненавижу все, чего не существует.
Я чуть было не ляпнул то, что вертелось у меня на языке, но, слава богу, в последний момент сдержался. Язык мой — враг мой, как известно, и может ужасно подвести. Так что нужно быть очень осторожным.
— Оно действительно очень противное, Гимараеш, — продолжил доктор. — Оно постоянно атакует жизнь. Хочет вернуться сюда, на эту и без того грязную планету, и продолжить загрязнять ее своим телом, давить на нее своей ничтожной душой, размножаться и довлеть над всем сущим, вроде тебя и меня. Мир был бы намного чище, яснее и проще, он был бы блестящим и стерильным, как хирургический скальпель, как на других планетах, если бы природа была более разумной. Но, увы, это не так. Природа непрерывно совершает ошибки. Поэтому ее надо постоянно контролировать и помогать ей. Именно это и делает медицина. У природы женская душа, женские инстинкты. Она все время хочет размножаться, рожать, дарить жизнь. И стремится сохранить все живое. Она хочет уберечь льва и антилопу, свинью и желудь. А это очень большое недоразумение, и оттуда проистекают многие проблемы, дружок. Даже намного больше проблем, чем мы думаем, — доктор назидательно поднял палец вверх. — Если бы все зависело от природы, она сберегла бы и уродов, поскольку не делает разницы между добром и злом, красивым и безобразным, полезным и бесполезным. Для нее все это ничего не значит. Если бы зависело от нее, она бы подарила жизнь всему иллюзорному. А оно огромно, неисчислимо, Гимараеш, — повернулся ко мне доктор. — Оно может нас залить, как океан, как гигантский потоп. Запомни: никогда не давай никаких шансов ирреальному.