Ночью все волки серы

— А он не говорил, к кому именно обращался?
— Поскольку он не назвал никаких имен, сказал просто: «дирекция», значит — имел в виду одного-единственного человека…
— Кого же?
— Хеллебгоста. Самого директора.
— Который позднее отрицал, что ваш муж сообщал ему что бы то ни было?
В ее глазах вспыхнул огонек.
— Да, именно так.
Ее кулачки судорожно сжимались и разжимались, и те кровавые годы снова застучали в ее висках.
— А на следующий день… — у нее перехватило дыхание — а на следующий день… все кончилось, оборвалась и моя жизнь, Веум.
Я молча кивнул.
— А ведь был прекрасный весенний день! На небе ни облачка. Ярко сияло солнце, но когда он ушел на работу, мне было не по себе из-за происшедшего накануне. Он ушел такой подавленный и огорченный, и я уже не сомневалась, мне стало так страшно, потому что я…
— Потому что ты…
— Мне всегда бывало так страшно, когда на фабрике назревал конфликт. А в тот день я была убеждена, что он решился на забастовку, что будет призывать людей прекратить работу, если дирекция не уступит.
— Но ты ведь знаешь…
— Нет, я не знаю, что произошло в тот день, ведь Хеллебюст был в Осло, поэтому Хольгер не смог переговорить с ним еще раз, и вот… А когда они позвонили мне и сказали… — она перевела дыхание, — я держала в руке телефонную трубку и меня как будто парализовало…
Она сидела, склонившись над чашкой с кофе. Указательный палец осторожно скользил по ее краю, будто лаская. Она произнесла тихим голосом:
— С тех пор я живу одна. — Она посмотрела на меня, как мне показалось, с вызовом. — Не правда ли, смешно, когда женщина, которой скоро шестьдесят, рассуждает о любви?
— Нет.
— Ты молод, и время сейчас иное. Все изменилось. Люди бросаются от одного брака к другому, не знают покоя… Но находят ли они время, чтобы любить по-настоящему? Или мне просто повезло быть в числе тех, кому довелось пережить настоящую, большую любовь. Немногим это дано. Я так любила Хольгера, а когда его не стало, я ощутила пустоту. Образовался вакуум, который уже ничто в жизни не могло заполнить. Понимаешь?
Я внимательно вгляделся в ее лицо. Ее никто не целовал с 1953 года, с тех пор ее не захватывали водовороты и омуты чувственных наслаждений, потому что ей это было уже не нужно. Потому что все это она уже испытала. Это звучит романтично и несколько старомодно, но каким-то удивительным образом я чувствовал, что понимаю ее, и что между нами есть родство душ, когда мы сидим вот так, напротив друг друга в этой маленькой кухоньке. Женщина, которой почти шестьдесят, давно не знавшая любви, и начинающий седеть мужчина с чувством безграничной тоски, недавно поселившейся в нем.
Я спросил:
— А чем занимается твоя дочь?
— Анита? Она работает в детском саду в Ладдефьорде. Она любит детей, но своих у нее нет. Она не замужем. Снимает здесь маленькую квартирку в мансарде, часто приходит ко мне обедать, как и раньше.
— Как она перенесла утрату?
— Трудно сказать. Она ведь была совсем маленькой, когда все случилось. Многого не понимала. Но начинала истерически рыдать, если я хотела уйти куда-то вечером. Наверное, боялась, что и я исчезну так же, как отец. Но я часто думаю, что тяжелее для нее было мое нервное расстройство и эта проволочка с выплатой по страховому полису и все это злословие, обвинения против Хольгера, расследования, бесконечные и безрезультатные встречи с страховыми агентами фирмы, адвокатами, полицейскими. Прошло пять или семь лет настоящего кошмара, и только тогда наконец все утихло, и мы снова смогли жить как все нормальные люди. То, что потом она стала такой неуравновешенной, наверное, связано с этим.
— А что с ней?
— Да нет, ничего особенного. Ведь в наше время у каждого свои проблемы. У нее тоже. Мне кажется, сейчас нет ни одного ребенка без душевной травмы.
— Возможно.
— Я, наверное, старомодная женщина.
Она замолчала. Уличный свет отражался в стеклах ее больших очков, и это как-то отдаляло нас, казалось, что она смотрит на меня с улицы сквозь оконное стекло.
 
— Скажи мне, — спросил я, — ты говорила с Хеллебюстом о случившемся?
Она кивнула.
— Я писала ему много раз. Умоляла рассказать, что же действительно произошло, признать, что Хольгер обращался к нему и сообщал об утечке. — В ее голосе послышалась горечь. — Он ни разу не удостоил меня ответом.
— Конечно. У всех директоров есть одна общая черта. Они никогда не признают своих ошибок.
— Я пыталась звонить ему, но мне так никогда и не удалось поговорить ни с кем, кроме его секретарши.
— Алвхильде Педерсен?
— Да, вероятно. Не запомнила ее имя. Как-то в порыве отчаяния я решила прийти к нему в приемную, сесть у двери, чтобы заставить его выслушать меня. Но они не нашли ничего лучшего, как вызвать полицию, и я была вынуждена разговаривать с полицейскими чиновниками. К тому же очень скоро фабрика была ликвидирована, и Хеллебюст уехал за границу.
— А с кем именно ты разговаривала в полиций?
— Со многими. Мне хорошо запомнился тот, которого ты назвал по телефону. Нюмарк, так, кажется? Он принадлежал к тем надежным, ответственным людям, к которым сразу начинаешь испытывать доверие. Мне кажется, он был на моей стороне, если так можно выразиться. Хотя, если сопоставить все факты, выходило, что прав Хеллебюст. По-другому вроде бы не получалось. Но ты сказал, что Нюмарк умер и что теперь появились какие-то новые сведения?
— Н-да, новые. Могу сказать, что Ялмар Нюмарк очень тщательно занимался этим делом вплоть до самой смерти. Он постоянно думал о нем. Смерть его была неожиданной, и я пытаюсь продолжить его дело. Я, собственно говоря, занимаюсь сейчас расследованием некоторых обстоятельств, связанных со смертью самого Нюмарка, потому что полиция не хочет заниматься этим. Я имею в виду пожар на «Павлине» в 1953 году, и еще одну загадочную смерть, имевшую место в 1971 году. Но разгадка всего этого погребена где-то на Пожарище «Павлина».
— А что это за загадочная смерть?
— Имя Харальд Ульвен говорит тебе что-нибудь?
Она покачала головой.
— Он работал курьером на «Павлине».
— У нас никогда не было никаких отношений со служащими конторы. Мне доводилось встречаться с некоторыми товарищами Хольгера, работавшими в цехе. И все.
— Ну, это длинная запутанная история и если я докопаюсь до истоков, то приду к тебе и расскажу все по порядку. И если для тебя не будет морально тяжело, то мы устроим пересмотр дела, я помогу восстановить доброе имя твоего мужа, раз и навсегда, хотя бы и с опозданием на целых двадцать восемь лет.
Она улыбнулась слабой, грустной улыбкой, как будто бы не доверяя полностью тому, что я говорил.
 — В нескольких словах все это выглядит так: Харальда Ульвена судили как предателя и на него падало серьезное подозрение в том, что он виновен в смерти многих людей, погибших во время войны, при странных обстоятельствах. Нюмарк и я — предполагаю так же, что и Конрад Фанебюст, возглавлявший муниципальную комиссию по расследованию, — имели серьезное подозрение, что пожар на «Павлине» был результатом преступного замысла…
— Да. Я хорошо помню Конрада Фанебюста. Он был всегда такой доброжелательный, это он помог мне в моих делах со страховой компанией. Вероятно, он сможет что-то рассказать.
— Он почти единственный живой свидетель тех событий, кроме самого Хагбарта Хеллебюста, и я очень надеюсь, что он нам поможет. Я обязательно поговорю с ним.
— Ну, а что с этим Ульвеном?
— Он был убит в 1971 году. Во всяком случае, такова официальная версия.
— Официальная?
— Кто знает, может быть, это не он был убит тогда. Он мог и уцелеть, и, возможно, скрывается где-то поблизости. — Я заметил, что произнесенные мною слова невольно породили во мне чувство страха, и я ощутил, как внутри у меня что-то сжалось, а во рту пересохло. От этой мысли мне стало не по себе, и окружающий город в эту пасмурную погоду стал казаться еще более мрачным и опасным. Если Харальд Ульвен и вправду находится где-то здесь; бог знает, со сколькими убийствами на совести, то что для него еще одна или две жизни. Кажется, я и так сказал слишком много.