Дом на берегу океана, где мы были счастливы

Я дремала, ожидая, когда пройдет головокружение, ветер швырял в стекла дождь и убаюкивал меня. Я обожала этот шум. Он успокаивал меня, согревал, смягчал мысли и отгонял страхи.
– Мама?
Недоумение, которое я услышала в ее голосе, вытащило меня из оцепенения. Мой взгляд сразу же упал на то, что она держала в руке. Я заставила себя сесть, наплевав на усиливающуюся боль. Я должна была справиться – ради нее. Неважно, случайность или следствие естественного любопытства, но находка дочери атаковала меня, не дав принять меры предосторожности или подготовиться. Возможно, в этом я и нуждалась, чтобы сделать рывок.
Большой прыжок.
Я призвала на помощь все свои силы, чтобы вытерпеть, умоляла тело о перерыве в почти постоянных мучениях. Я похлопала ладонью по дивану, показывая Лизе на место рядом, она подошла, слегка опасливо, села и протянула мне предмет, заинтриговавший ее.
Ключ к моей исповеди.
Я задрожала при виде листов, покрытых сухим и нервным почерком. Я бы узнала его среди тысячи других, сколько бы лет ни прошло с тех пор. Я погладила бумагу, вынырнувшую из такого далека.
– Что это?
Фрагмент моей жизни…
– Фортепианная партитура.
Почему она все еще здесь? Как смогла уцелеть?
– Чье это? В нашей семье никто не играет на фортепиано.
Поток воспоминаний унес меня и вызвал приступ кашля. Слишком многое было погребено в моей душе. Лиза осторожно погладила меня по спине, успокаивая свистящее дыхание.
– Все в порядке, – горло перехватило от волнения.
Навалившееся чувство потери было таким острым, что я едва не завопила. Я нуждалась в музыке так же сильно, как в воздухе. Я подняла на Лизу затуманившийся взгляд.
– Мама?
Я взяла ее за руки и сжала как можно сильнее, чтобы она поняла: как бы это ни выглядело со стороны, со мной все в порядке, и она должна доверять мне. Потом я медленно вдохнула и выдохнула, мое лицо расслабилось, и Лиза, словно мое отражение в зеркале, тоже понемногу расслабилась. Я сказала:
– Это мое. Моя нотная запись.
Какое огромное счастье – вернуть ее себе… Да, это моя нотная запись, одно из моих самых драгоценных сокровищ, она была так важна, так много значила в моей истории. Она не потеряла своей ценности с тех пор, я это сразу ощутила. Мне хотелось прижать ее к груди, поцеловать, выразить ей всю свою любовь.
Лиза ждала моих слов, она была растеряна.
– Но… ты же не…
– Да, Лиза, – прервала я.
Чтобы прошедшее стало реальностью, надо было произнести эти слова вслух. Странно, но мне вдруг стало ясно, что это вопрос выживания.
– Я играла на фортепиано.
Она изумленно открыла рот.
– Да ладно!
– До двадцати трех лет.
Она тяжело откинулась на спинку дивана.
– Но я никогда не видела тебя за роялем! Почему ты это скрывала?
– Лиза, милая… До сегодняшнего дня музыка оставалась в прошлом. Иногда мне кажется, что того, о чем я тебе расскажу, на самом деле не было… И вообще, это длинная, запутанная и болезненная история.
Она нахмурилась, снова заволновавшись.
– Папа знает?
– Да, твоему отцу известно все, целиком и полностью.
У нее вырвался вздох облегчения. Потом наступила тишина. Я читала на ее лице вопросы и непонимание. Она хотела разобраться.
– Я начну с самого начала, согласна?
Она кивнула. Я удобно устроилась и развела руки в стороны.
– Иди ко мне, – позвала я.
Она прижалась ко мне, я погладила ее по голове, а она меня по ладони.
– Как у тебя колотится сердце, мама.
– Побудь рядом со мной, Лиза.
Я зажмурилась и набрала в легкие воздух:
– Я познакомилась с роялем в шесть лет…
Сестры щедро дарили мне любовь, тем не менее я росла в тени их тандема. Они производили слишком много веселого шума, поэтому мне было трудно к ним присоединиться и найти собственное место. В результате я главным образом молчала. Я уходила, когда меня просили уйти, и всегда предпочитала самые укромные уголки. Я была послушной, скромной, робкой, чтобы не сказать замкнутой. Когда я подросла и научилась думать, я решила, что постараюсь стать незаметной. Родители делали, что могли, на них не за что было обижаться. Но у них не оставалось времени, чтобы заниматься той маленькой девочкой, какой я была и которая свалилась на них, когда они ее не ждали. Они любили меня, в их отношении ко мне я никогда не сомневалась, и только хотела, чтобы они продолжали меня любить. Поэтому я старалась их не беспокоить и вести себя так, чтобы обо мне забывали. От меня ждали, что я всегда буду рядом с сестрами, а они смогут за мной присматривать, и я так и поступала, но никогда не приставала к ним. Я наблюдала, как они играют с подружками и улыбалась, когда Сюзанна и Анита интересовались, все ли у меня в порядке. Ответ их устраивал, они успокаивались и возвращались в свой мир. А я в свой.
 
Я не скучала, и одиночество меня не тяготило: я создала себе вселенную, полную грез, где главную роль играла музыка. Я мысленно напевала мелодии, и мне было хорошо. Сестры и родители ласково подшучивали надо мной, потому что я всегда выглядела так, будто только что проснулась. Школа стала для меня пыткой, там было недостаточно тихо, чтобы придумывать звуки и аккорды, пусть я тогда и не имела представления о том, что такое аккорд. Но главное, никто из детей не мечтал так же, как я.
Тетя Софи, которая все подмечала, обратила внимание на то, что я постоянно напеваю. Она предложила родителям отдать меня в музыкальную школу. Я навсегда сохранила в памяти тот день, когда она взяла меня за руку и повела в место, оказавшееся волшебным. Я счастливо погрузилась в воспоминания, которые подавляла долгие годы.
Я пришла в музыкальную школу, уткнувшись лицом в тетину юбку и дрожа от робости. А потом все вокруг поглотили звуки, ноты. Мой разум заполнился звездами, их роль исполняли ноты. Я перестала прятаться и сделала шаг вперед, наклонив голову. Первый представший передо мной инструмент был самым красивым, самым величественным, самым большим, самым впечатляющим. Я видела только его. Я, которая всегда держалась в тени, потянула за руку Софи, чтобы приблизиться к нему, но при этом, естественно, не произнесла ни слова. Она последовала за мной, и я до сих пор помнила ее мелодичный смех, которым она встретила первую попытку своей племянницы самоутвердиться. Я долго-долго рассматривала этот инструмент, пристально и внимательно. Моя ладонь робко потянулась к нему, но я не осмелилась до него дотронуться, боясь разрушить магию. А потом к нам обратился мужчина:
– Не бойся его, – произнес он.
Не в состоянии выдавить ни слова, я только тряхнула головой. Он сел на банкетку и жестом пригласил меня сесть рядом. Я посмотрела на Софи, ожидая разрешения. Она улыбнулась мне. Учитель сыграл всего-навсего гамму. Я любовалась его руками, грациозно скользящими по клавишам – они танцевали в такт музыке. Он повторил гамму и тут встретил мой горящий взгляд. Я сосредоточилась, чтобы насладиться каждой секундой и сберечь мечту, когда все кончится.
– Как тебя зовут?
– Мадлен, – едва слышно ответила я.
– Хочешь попробовать, Мадлен?
От удивления и непонимания я вытаращилась.
– Я тебя слушаю, – доброжелательно подбодрил он.
Я вдруг почувствовала себя уверенно. Погладила клавиатуру, и нежность клавиш потрясла меня. Я глубоко вздохнула и сыграла свою первую в жизни гамму. Я хотела, чтобы этот момент длился вечно. Поэтому я сыграла еще раз, продлевая его. И я улыбалась, улыбалась. Никогда еще я так не улыбалась. Софи потом утверждала, что это была моя первая настоящая улыбка. В ту минуту, когда мои руки, мои пальцы, мое тело, все мое существо производили эти звуки, я нашла свое место. То самое, где я всегда должна находиться и которое никогда не должна покидать.