Хочу с тобой (СИ)

— Марина! Марин, крошка, куда же ты?
Меня тошнит, и голова кружится. Их четверо!
Данил меня сейчас им оставит и уйдет от греха подальше.
Так и сделает.
Бросит меня после моей выходки!
Былая бравада и смелость насмерть здравым смыслом давятся, а инстинкт выживания велит вцепиться в Данила мертвой хваткой.
Что я тут же и делаю. Всё очень быстро происходит. Мужчины на меня смотрят плотоядно. Колхозник напрягается, пялится на них исподлобья.
Слабый фонарь на столбе над нашими головами гаснет, остается только тот, что у бара. Мое сердце разрывается от ужаса.
— Марина, Мариночка, иди сюда, девочка, — зовут меня, руки тянут. — Не бойся, всё хорошо будет. Мы ведь решили поквитаться с твоим отчимом.
Рука Данила дергается и в меня вцепляется. Будто я собиралась ломануться к этим людям.
— Стоять, — говорит он мне спокойно.
Это лишнее. Я головой отрицательно качаю и выкрикиваю:
— Я передумала. Не хочу ни с кем квитаться. С ним поеду. Уроки учить.
Взгляд на Данила перевожу и такое тепло вдруг ощущаю! Оно изнутри откуда-то идет, невидимый моторчик его производит. Каждую клеточку мою нежит. Данил вернулся ко мне. Снова. Вернулся!
Алкоголь дурманит, никак протрезветь не получается. Это только в кино бывает так, что в сложной ситуации кровь мгновенно фильтруется и голова ясной становится. У меня же перед глазами плывет, пол мягкий и мысли крючками друг за дружку цепляются. Но одно точно понимаю — от Дани ни на шаг! Меня топят любовь и радость. Я обнимаю его, приподнимаюсь на цыпочки и целую в щеку. Он недовольно морщится.
Берет мою руку, вкладывает ключи и говорит тише, чем обычно:
— В бэху черную дуй. На замки закройся и, что бы ни случилось, не открывай. Поняла?
— Я тебя не брошу! — выдаю решительно .
— Живо, блть! — рявкает Данил так, что у меня волосы дыбом.
Следом я снова получаю по заднице для ускорения, срываюсь с места и к парковке несусь. На ходу выключаю сигнализацию — БМВ послушно откликается в ответ. Я такую не видела у Колхозника раньше, но удивляться времени нет. Забираюсь внутрь.
За мной устремляются двое, но Данил их останавливает и отталкивает назад. И только когда замок щелкает, я впервые делаю вдох! Глубокий, жадный.
Мужчины же на улице. Они ругаться начинают. Орать друг на друга! Толкаться. Понятия не имею, что мне делать! Вглядываюсь в темные силуэты, пытаюсь к словам прислушаться. Данил объясняет что-то, жестикулирует агрессивно.
Один рыжеволосый, что отчима моего лично знает, тем временем к машине подходит и на капот опирается. Он сидел уже. За что — не сказал, лишь усмехнулся. Смотрит на меня. Зовет выходить. Он Ментовского ненавидит из-за должка какого-то старинного, и именно сейчас, конкретно в данную секунду я понимаю, что на этой почве мы с ним вряд ли подружимся.
Хотя еще полчаса назад почему-то думалось иначе.
Когда эти трое за мной в кабак зашли и у столика зажали, я чуть не расплакалась от отчаяния. К единственному официанту обратилась, но тот сделал вид, что не понимает. И позвонить не дал. Потом четвертый подошел, про отчима начал рассказывать. Я пить не хотела, категорически отказывалась, но потом сама не поняла, как две подряд опрокинула. Горько было невыносимо, это не шампанское испанское, которым Данил угощал. Но потом вдруг легкость подхватила! Я ждала, может, дальнобойщики остановятся ужинать, я с ними попрошусь. Время тянула, как могла. Вскоре начало казаться, что новые знакомые желают мне добра. Шутили, комплиментами сыпали. Божечки! Я, дура, расслабилась.
Рыжеволосый долбится в окно бэхи, требует, чтобы я открыла. Данил что-то ему кричит. Но его перебивают.
Посещает мысль, что... я же могу уехать! Она как луч света в этом кошмаре. Просто перелезть за руль, нажать на кнопку, и машина заведется. Надавить на педаль газа...
Но вместо этого я бардачок быстро открываю, там шарю. Бумаги какие-то, ножик складной... Потом под сиденьями. Пусто. Голова тяжелая, хочется сражаться и прятаться одновременно. Сердце в груди гулко колотится. Что же делать?
 
Бросаю взгляд на Данила. Рыжий стучится активнее, уговаривает, выманивает.
— Выбирайся, красавица, или парню твоему хана!
Я вновь в бардачок лезу и на самом дне нащупываю что-то холодное, увесистое. Сжимаю рукоятку и понимаю, что это пистолет. Брезгливо бросаю его обратно, словно ошпарившись. Сердце уже так бьется, что больно становится.
Завожу двигатель, включаю фары. И нажимаю на гудок.
Округу пронзает рвущий перепонки звук. Я зажмуриваюсь, не переставая давить на кнопку. В окно долбятся, а я всё жму и жму!
Наконец, глаза распахиваю. И не вижу Данила! Его просто нет нигде! Меня такой ужас берет, что жить не хочется. Дальше всё происходит на едином вдохе.
Я вновь тянусь к бардачку, хватаю пистолет. Дверь открываю и выхожу из машины, одновременно наводя пистолет на Рыжего.
Руки трясутся.
— Отойди от машины! — кричу я.
Тот хватает меня за запястье, пистолет падает на землю. Рыжий толкает. Я больно ударяюсь о капот, зажмуриваюсь и вскрикиваю!
Но больше ничего не следует, только звуки возни и ударов. Распахиваю ресницы и вижу, как Данил держит Рыжего за руку, выкрутив ее. Тот к земле наклоняется, стонет. Колхозник поднимает на меня глаза, и в них так много всего написано обо мне и моем поведении... что хочется снова зажмуриться.
Вот теперь я, кажется, и правда трезвею.
Темно, видно плохо, но каким-то образом я улавливаю все оттенки эмоций Данила. Стыд затапливает с головой. Что я ему там говорила? Что останусь с друзьями? Божечки!
— Прости! — лепечу я и юркаю обратно в машину.
Через минуту Данил садится за руль. Мрачный. Кидает пистолет обратно в бардачок. Смотрит на дорогу, выжимает педаль газа. Машина рвется с места. Всё это очень-очень быстро.
У меня руки до сих пор трясутся. И губы. И вся я, как лист на ветру, ей-богу, он взглянет на меня — высохну и рассыплюсь в пыль.
Тишина, что царит в машине, нестерпимая.
— Даня, — шепчу я жалобно, — Данечка... тебе ранили?
— Я тебе не «Данечка», — отрезает он в ответ.
Слёзы из глаз брызгают. Я к окну отворачиваюсь и всхлипываю жалобно. Ладонями лицо закрываю. Так стыдно! И обидно. И больно. Плачу и плачу без остановки. Я ведь так не хотела! Вообще не искала приключений. Меня мама ударила, я домой не могу вернуться. Я совсем-совсем одна, и никто в целом мире за меня не заступится, не пожалеет и не поможет!
— Нос не дорос, — вдруг произносит Данил тише, всё еще не без раздражения, но уже не так жестко. И добавляет: — Пока что.
Я прыскаю, но рассмеяться не успеваю, снова горечь накатывает. В плен меня берет, болью пропитывает и страхом. Таким диким страхом! Что бы со мной было, если бы Данил не приехал? От стыда щеки горят всё сильнее.
— Спасибо, — шепчу я.
— Ударилась? — спрашивает он, игнорируя благодарность. — Что болит?
— Ничего.
Данил головой качает. Не верит.
— Я же сказал не выходить из машины, — произносит сквозь зубы. — Ты почему меня не слушаешься никогда? Ты мне не доверяешь? Не уважаешь мое мнение?
— Я переживала за тебя.
— Я что сказал? — повышает он голос.
Напряжение в машине зашкаливает.
— Я переживала! — выкрикиваю.
Мы едем по трассе несколько минут. Потом он резко на обочину сворачивает и на тормоза жмет. Меня вперед бросает, благо что пристегнутая.
Данил поворачивается ко мне. Я же — к окну снова. В глаза ему не хочу смотреть. Устала. Так сильно устала, что сил нет на противостояние.
— Ты стрелять умеешь? — спрашивает он подозрительно спокойно.
Я головой качаю.
— Зачем пистолет схватила?
 
— Помочь хотела. Тебе.
— Помогла?
Опускаю голову.
— Я думала... они испугаются.
Он откидывается в кресле и делает медленный вдох-выдох.
— Никогда не трогай оружие, если не готова выстрелить.
— Он боевой?
— Если бы ты кого-то убила, мы бы оба сели.